Потом, с дрожью в голосе, отец сказал:
- Здравствуй, мой мальчик!
Сын ответил:
- Здравствуйте, папа!
Рука старого Джолиона в светлой тонкой перчатке дрожала.
- Если нам по дороге, - сказал он, - я тебя подвезу.
И, как будто подвозить друг друга домой каждый вечер было для них самым привычным делом, они вышли и сели в кэб.
Старому Джолиону показалось, что сын вырос.
"Сильно возмужал", - решил он про себя.
Всегда присущую лицу сына приветливость теперь прикрывала ироническая маска, как будто обстоятельства жизни заставили его надеть непроницаемую броню.
Черты лица носили явно форсайтский характер, но в выражении его была созерцательность, больше свойственная лицу ученого или философа.
Ему, без сомнения, приходилось много задумываться над самим собой в течение этих пятнадцати лет.
С первого взгляда вид отца поразил молодого Джолиона - так он осунулся и постарел.
Но в кэбе ему показалось, что отец почти не изменился тот же спокойный взгляд, который он так хорошо помнил, такой же прямой стан, те же проницательные глаза.
- Вы хорошо выглядите, папа.
- Посредственно, - ответил старый Джолион.
Его мучила тревога, и он считал себя обязанным выразить ее словами.
Раз уж он выбрал такой путь, чтобы вернуть сына, надо узнать, в каком состоянии находятся его финансовые дела.
- Джо, - сказал он, - я бы хотел знать, как ты живешь.
У тебя есть долги, должно быть?
Он повел разговор так, чтобы сыну было легче признаться.
Молодой Джолион ответил ироническим тоном:
- Нет.
У меня нет долгов.
Старый Джолион понял, что сын рассердился, и коснулся его руки.
Он пошел на риск.
Но рискнуть стоило; кроме того, Джо никогда на него не сердился раньше.
Они доехали до Стэнхоп-Гейт, не говоря ни слова.
Старый Джолион пригласил сына зайти, но молодой Джолион покачал головой.
- Джун нет дома, - поторопился сказать отец, - уехала сегодня в гости.
Ты, вероятно, знаешь, что она помолвлена?
- Уже? - пробормотал молодой Джолион.
Старый Джолион вышел из кареты и, расплачиваясь с кэбменом, в первый раз в жизни дал по ошибке соверен вместо шиллинга.
Сунув монету в рот, кэбмен исподтишка стегнул лошадь по брюху и поторопился уехать.
Старый Джолион тихо повернул ключ в замке, отворил дверь и кивнул сыну.
Молодой Джолион смотрел, как отец вешает пальто: степенно и все же с таким видом, словно он мальчишка, который собирается красть вишни.
Дверь в столовую была отворена; газ низко-прикручен; на чайном подносе шипела спиртовка, рядом, на столе, с совершенно беззастенчивым видом спала кошка.
Старый Джолион сейчас же согнал ее оттуда.
Этот инцидент принес ему облегчение; он постучал цилиндром ей вслед.
- У нее блохи, - сказал он, выпроваживая кошку из комнаты.
Остановившись в дверях, которые вели из холла в подвальный этаж, он несколько раз крикнул "брысь", точно подгоняя кошку, и как раз в эту минуту внизу лестницы по странному стечению обстоятельств появился лакей.
- Можете ложиться спать, Парфит, - сказал старый Джолион.
- Я сам запру дверь и потушу свет.
Когда он снова вошел в столовую, кошка как на грех выступала впереди него, задрав хвост и показывая всем своим видом, что она с самого начала поняла эту уловку, с помощью которой ему удалось избавиться от лакея.
Какой-то рок преследовал все домашние хитрости старого Джолиона.
Молодой Джолион не мог удержаться от улыбки.
Он был далеко не чужд иронии, а в этот вечер, как ему казалось, все имело иронический оттенок.
Эпизод с кошкой; известие о помолвке его собственной дочери.
Значит, старый Джолион так же не властен над ней, как и над кошкой!
И поэтическая справедливость всего этого нашла отклик у него в сердце.