Он соображал что-то, и в голове у него возникали такие доводы: Джолион выпьет один бокал, ну два, он ведь так бережет себя.
Джемс теперь не может пить, Николае и Фэнни будут тянуть стаканами воду, с них это станется.
Сомс не идет в счет: эта молодежь - племянники (Сомсу был тридцать один год) - не умеет пить!
А Босини?
Почуяв в имени этого мало знакомого человека что-то находившееся за пределами его разумения, Суизин запнулся.
В нем зародилось недоверие.
Трудно сказать!
Джун еще девочка, к тому же влюбленная!
Эмили (миссис Джемс) любит выпить бокал хорошего шампанского.
Джули оно покажется чересчур сухим - старушка совсем не разбирается в винах.
Что же касается Хэтти Чесмен...
Мысль о старой приятельнице затуманила облаком кристальную ясность его взора; Хэтти, чего доброго, одна выпьет полбутылки!
Но когда Суизин вспомнил о своей последней гостье, старческое лицо его стало похожим на мордочку кошки, которая собирается замурлыкать: миссис Сомс!
Может быть, она и не станет много пить, но то, что выпьет, оценить сумеет: просто удовольствие угостить ее хорошим вином!
Красивая женщина, и так расположена к нему!
Мысль о ней и то уже действует, как шампанское!
Просто удовольствие угощать дорогим вином молодую женщину, которая так хороша собой, так умеет одеться, так прекрасно держится, в которой столько благородства просто удовольствие беседовать с ней.
Тут Суизин в первый раз за весь вечер осторожно повел головой, ощущая при этом, как острые уголки воротничка впиваются ему в шею.
- Адольф! - сказал он.
- Заморозьте еще одну бутылку.
Что касается его самого, то он может выпить много, этот рецепт Блайта замечательно помог ему, к тому же он предусмотрительно воздержался от завтрака.
Давно уж у него не было такого прекрасного самочувствия.
Выпятив нижнюю губу, Суизин давал последние наставления:
- Адольф, самую чуточку кабуля, когда займетесь ветчиной.
Пройдя в гостиную, он сел на кончик кресла, раздвинул колени, и его высокую массивную фигуру сразу же сковала странная, первобытная неподвижность ожидания.
Он готов был в любую минуту встать.
Званые обеды в его доме не давались уже несколько месяцев.
Сначала Суизин думал, что возня с этим приемом в честь помолвки Джун будет очень нудной (Форсайты свято соблюдали обычай торжественно праздновать помолвки), но с тех пор как хлопоты по рассылке приглашений и выбору меню кончились, он чувствовал приятное оживление.
Так он сидел с часами в руках - тучный, лоснящийся, как приплюснутый шар золотистого масла, - и ни о чем не думал.
Долговязый человек в бакенбардах, который служил когда-то у Суиэина, а впоследствии открыл зеленную лавку, вошел в гостиную и провозгласил:
- Миссис Чесмен, миссис Септимус Смолл!
Появились две леди.
Та, которая шла впереди, была одета во все красное, на щеках ее лежали широкие ровные пятна того же цвета, глаза смотрели жестко и вызывающе.
Она направилась прямо к Суизину, протягивая ему руку, затянутую в длинную светло-желтую перчатку.
- Здравствуйте, Суизин, - сказала она, - целую вечность вас не видела.
Как поживаете?
Дорогой мой, как вы пополнели!
Только напряженный взгляд Суизина выдал его чувства.
Глухой клокочущий гнев стеснял ему дыхание.
Полнота вульгарна, и вульгарно говорить о том, что человек полнеет; у него широкая грудь, только и всего.
Повернувшись к сестре, он сжал ей руку и сказал повелительным тоном:
- Здравствуй, Джули!
Миссис Септимус Смолл была самая высокая из четырех сестер; унылое выражение не сходило с ее добродушного круглого лица; кислая гримаса прочно застыла на нем, словно миссис Смолл вплоть до самого вечера просидела в проволочной маске, которая собрала ее неподатливую кожу в мелкие складочки.
Даже взгляд у нее был кислый.
Все это служило для того, чтобы свидетельствовать о ее неизменном горе по поводу утраты Септимуса Смолла.
Она славилась тем, что всегда говорила что-нибудь несуразное и с упорством, характерным для всего ее племени, держалась за свои слова, подбавляя еще что-нибудь невпопад, и так без конца.
Со смертью мужа форсайтская цепкость, форсайтская деловитость окостенели в ней.
Любительница поболтать, когда только ей представлялась такая возможность, она могла говорить часами без всякого оживления, рассказывая с эпической монотонностью о тех бесчисленных ударах, которые ей пришлось принять от судьбы; и ей никогда не приходило в голову, что слушатели становятся на сторону судьбы, - сердце у Джули было доброе.
Долгие годы, проведенные у постели Смолла (человека слабого здоровья), сделали из нее сиделку, а таких случаев, когда бедняжке приходилось подолгу просиживать у постели больных - и детей и взрослых, - было множество, и она никак не могла расстаться с мыслью, что в мире слишком много неблагодарных людей.
Воскресенье за воскресеньем Джули благоговейно слушала преподобного Томаса Скоулза - блестящего проповедника, который имел на нее большое влияние; но ей удалось убедить всех, что даже в этом было ее несчастье.