У нее прекрасный дом, она ни в чем не встречает отказа.
Джемс пришел к убеждению, что кто-то должен позаботиться о выборе друзей для Ирэн.
Иначе дело может принять опасный оборот.
Джун с ее склонностью опекать несчастных действительно вырвала у Ирэн признание и в ответ на него провозгласила необходимость пойти на что угодно и, если понадобится, требовать развода.
Но, слушая ее доводы, Ирэн задумчиво молчала, словно ей была страшна самая мысль о предстоящей хладнокровной, расчетливой борьбе.
Он ни за что не отпустит ее, сказала она Джун.
- Ну и что же из этого? - воскликнула Джун.
- Пусть делает все что угодно, вы только не сдавайтесь!
- И она не постеснялась рассказать кое-что у Тимоти; услышав об этом, Джемс почувствовал совершенно естественное негодование и ужас.
Что если Ирэн - даже страшно подумать! - действительно решит уйти от Сомса?
Мысль эта была так невыносима, что Джемс сразу же отбросил ее; она вызывала в воображении смутные картины, в ушах у него уже стояло бормотание форсайтских языков. Джемса охватывал ужас перед тем, что гласность так близко коснется его жизни, жизни его сына!
Счастье, что у нее нет собственных средств - какие-то нищенские пятьдесят фунтов в год.
И он с пренебрежением вспомнил покойного Эрона, который ничего не оставил ей.
Насупившись над бокалом вина, скрестив под столом свои длинные ноги. Джемс даже забыл встать, когда дамы покидали столовую.
Придется поговорить с Сомсом, придется предостеречь его; после всего, что случилось, так продолжаться не может.
И он с раздражением заметил, что Джун не прикоснулась к вину.
"Все зло в этой девчонке, - размышлял он.
- Ирэн сама никогда бы до этого не додумалась".
Джемс был человек с богатым воображением.
Его размышления прервал голос Суизина.
- Я заплатил за нее четыреста фунтов, - говорил он.
- Это настоящее произведение искусства.
- Четыреста фунтов!
Уйма денег! - отозвался Николае.
Вещь, о которой шла речь, - замысловатая скульптурная группа итальянского мрамора, поставленная на высокий постамент (тоже из мрамора), - распространяла в комнате атмосферу утонченной культуры.
Затейливой работы нижние фигурки обнаженных женщин в количестве шести штук указывали на центральную, тоже обнаженную и тоже женскую, фигуру, которая в свою очередь указывала на себя; все в целом создавало у зрителя весьма приятную уверенность в исключительной ценности этой неизвестной особы.
Тетя Джули, весь вечер сидевшая напротив нее, прилагала большие усилия, чтобы не смотреть в том направлении.
Заговорил старый Джолион; он и начал весь спор.
- Четыреста фунтов!
Ты заплатил за это четыреста фунтов?
Тут Суизин во второй раз за вечер осторожно повел головой, ощущая при этом, как острые уголки воротничка впиваются ему в шею.
- Четыре сотни фунтов английскими деньгами, ни фартингом меньше.
И не раскаиваюсь.
Это не наша работа, это современная итальянская скульптура!
Сомс улыбнулся уголками губ и взглянул на Боснии.
Архитектор усмехался, плавая в облаках папиросного дыма.
Вот теперь действительно в нем есть что-то пиратское.
- Сложная работа! - поторопился сказать Джемс, на которого размеры группы произвели большое впечатление.
- Хорошо пошла бы у Джонсона.
- Этот итальяшка, который ее сделал, - продолжал Суизин, - запросил с меня пятьсот фунтов - я дал четыреста.
А вещь стоит все восемьсот.
У бедняги был такой вид, будто он умирает с голоду!
- А! - откликнулся вдруг Николае. - Все эти артисты такие жалкие, просто не понимаю, как они живут.
Например, этот Флажолетти, которого Фэнни и девочки постоянно приглашают поиграть; дай бог, чтобы он зарабатывал сотню в год!
Джемс покачал головой.
- Да-а! - сказал он.
- Я понятия не имею, на что они живут!
Старый Джолион встал и, не вынимая сигары изо рта, подошел к группе, чтобы как следует рассмотреть ее.
- Двухсот бы не дал! - заявил он наконец.
Сомс посмотрел на отца и Николаев, испуганно переглянувшихся, и на сидевшего рядом с Суизиной Боснии, все еще окутанного дымом.