На глазах у Джун выступили слезы: она убежала в маленький кабинет, где Боснии сидел у стола, рисуя на конверте каких-то птиц, и бросилась в кресло со словами:
- Ох, Фил, как это тяжело!
Сердце ее горело тем же огнем, что и копна золотисторыжих волос.
В следующее воскресенье утром, когда Сомс брился, ему доложили, что мистер Боснии дожидается внизу и хочет его видеть.
Приотворив дверь в комнату жены, он сказал:
- Там пришел Боснии.
Займи его, пока я бреюсь.
Я сейчас приду.
Он, должно быть, хочет поговорить о проекте.
Ирэн молча взглянула на него, закончила свой туалет и сошла вниз.
Сомс все еще не знал, как она относится к постройке дома.
Возражений с ее стороны он не слышал, а что касается Босини, то к нему она, кажется, относилась дружелюбно.
Из окна Сомсу было видно, что Ирэн и Босини разговаривают внизу в маленьком дворике.
Он заторопился и в двух местах порезал подбородок.
Потом, услышав их смех, подумал:
"Ну, им, кажется, не скучно вдвоем!"
Как он и предполагал, Босини зашел за ним, чтобы показать планы.
Сомс взял шляпу, и они вышли на улицу.
Планы были разложены в комнате архитектора на дубовом столе; и Сомс, бледный, внимательный, внешне совершенно невозмутимый, нагнувшись над ними, долгое время не говорил ни слова.
Наконец он сказал недоуменно:
- Странный дом!
Двухэтажное здание, обведенное по второму этажу галереей, охватывало двор с четырех сторон.
Двор этот был покрыт стеклянной крышей на восьми колоннах.
Действительно, на взгляд Форсайта, дом был странный.
- Много места пропадает зря, - продолжал Сомс.
Босини заходил по комнате, и выражение его лица не понравилось Сомсу.
- Проект делался с тем расчетом, - сказал архитектор, - чтобы хозяину было где повернуться в собственном доме, как и подобает джентльмену.
Сомс растопырил большой и указательный пальцы, словно измеряя степень уважения, которое он заслужит, выстроив такой дом, и ответил:
- Да, да! Я понимаю.
То своеобразное выражение, которым отличалось лицо Босини, когда он загорался чем-нибудь, появилось и сейчас.
- Я хотел выстроить вам дом, который обладал бы... ну, чувством собственного достоинства, что ли!
Если вам не нравится, скажите прямо.
Обычно мало кто думает об этом - кого интересует чувство собственного достоинства в доме, если можно втиснуть в план лишнюю уборную?
- Он ткнул пальцем в левую часть чертежа.
- Здесь есть где размахнуться.
Вот тут помещение для ваших картин, отделяется от двора портьерами; отдерните их, и у вас будет пространство пятьдесят один на двадцать три и шесть десятых.
Вот здесь, в середине, печь - выходит одной стороной во двор, другой - в картинную галерею; эта стена сплошь из стекла, выходит на юго-восток, со двора будет литься северный свет.
Часть картин можно развесить в верхней галерее или в других комнатах.
В архитектуре, - продолжал он, глядя на собеседника, но словно не видя его, что коробило Сомса, - в архитектуре, так же как и в жизни, без правильности линий не может быть чувства собственного достоинства.
Вам скажут, что это старомодно.
Странная вещь! Мы никогда не заботимся о том, чтобы сделать наши жилища воплощением основных принципов жизни; мы загромождаем дома обстановкой, всякой мишурой, устраиваем в комнатах какие-то ниши - что угодно, лишь бы развлекало глаз.
Глаз должен отдыхать; сумейте добиться эффекта двумя-тремя мужественными линиями.
Все дело в правильности линий, без нее вам не добиться чувства собственного достоинства.
Сомс с бессознательной иронией посмотрел на его галстук, лежавший отнюдь не перпендикулярно; Босини был к тому же небрит, и костюм его не отличался идеальным порядком.
Архитектура, по-видимому, поглотила все стремления Босини к правильности линий.
- Не будет ли это смахивать на казармы? - спросил Сомс.
Ответ он получил не сразу.
- Теперь я понимаю, - сказал Босини, - вам нужен Литлмастер. У вас будет хорошенький уютный домик, прислугу загоните на чердак, а входную дверь опустите на несколько ступенек, чтобы было откуда подниматься.
Ради бога, обратитесь к Литлмастеру, он вас очарует, я-то его давно знаю!
Сомс заволновался.