- Иду.
Сомс улыбнулся язвительной улыбкой и сказал:
- Всего хорошего!
Стоя в дверях, Ирэн провожала их взглядом.
Боснии крикнул:
- Спокойной ночи!
- Спокойной ночи! - мягко ответила Ирэн.
Джун потащила жениха на империал омнибуса, сказав, что ей хочется подышать воздухом, и всю дорогу просидела молча, подставив лицо ветру.
Кучер оглянулся на них разок-другой, собираясь пуститься в разговор, но передумал.
Не очень-то веселая парочка!
Весна хозяйничала и у него в крови. Ему не терпелось поболтать, он причмокивал губами, размахивал кнутом, подгоняя лошадей, и даже они, бедняжки, учуяли весну и целых полчаса весело цокали копытами по мостовой.
Весь город ожил в этот вечер; ветви в уборе молодой листвы, тянувшиеся к небу, ждали, что ветерок принесет им какой-то дар.
Недавно зажженные фонари мало-помалу разгоняли сумрак, и человеческие лица Казались бледными под их светом, а наверху большие белые облака быстро и легко летели по пурпурному небу.
Мужчины во фраках шли, распахнув пальто, бойко взбегали по ступенькам клубов; рабочий люд бродил по улицам; и женщины - Те женщины, которые гуляют одиночками в этот час, одиночками движутся против течения, - медленной, выжидающей походкой проходили по тротуару, мечтая о хорошем вине, хорошем ужине да изредка, урывками, о поцелуях, не оплаченных деньгами.
Эти люди, бесконечной вереницей проходившие в свете уличных фонарей, под небом, затянутым бегущими облаками, все как один несли с собой будоражащую радость, которую вселило в них пробуждение весны.
Все до одного, как те мужчины в пальто нараспашку, они сбросили с себя броню касты, верований, привычек и лихо заломленной шляпой, походкой, смехом и даже молчанием раскрывали то, что единило их всех под этим пылающим страстью небом.
Боснии и Джун молча вошли в театр и поднялись на свои места в ложе верхнего яруса.
Пьеса уже началась, и полутемный зал с правильными рядами людей, смотрящих в одном направлении, напоминал огромный сад, полный цветов, которые повернули головки к солнцу.
Джун еще ни разу в жизни не была в верхнем ярусе.
С тех пор как ей исполнилось пятнадцать лет, она всегда ходила с дедушкой в партер, и не просто в партер, а на самые лучшие места - в середину третьего ряда кресел, - которые старый Джолион задолго до спектакля заказывал у Грогэна и Бойнза по дороге домой из Сити; билеты клались во внутренний карман пальто, туда, где лежал портсигар и неизменная пара кожаных перчаток, а потом передавались Джун, с тем чтобы она держала их у себя до дня спектакля.
И в этих креслах они терпеливо высиживали любую пьесу - высокий, прямой старик с величаво-спокойной седой головой и миниатюрная девушка, подвижная, возбужденная, с золотисто-рыжей головкой, - а на обратном пути Джолион неизменно говорил об актере, исполнявшем главную роль:
- Э-э, какое убожество!
Ты бы посмотрела Бобсона!
Джун предвкушала много радости от этого вечера: они пошли в театр, никому не сказавшись, без провожатых; на Стэнхоп-Гейт и не подозревали об этом - там считалось, что Джун уехала к Сомсу.
Джун надеялась получить вознаграждение за эту маленькую хитрость, на которую она пошла ради жениха: она надеялась, что сегодняшний вечер разгонит плотное холодное облако, и их отношения - такие странные, такие мучительные за последнее время - станут снова простыми и радостными, как это было до зимы.
Она пришла сюда с твердым намерением добиться определенности и теперь смотрела на сцену, сдвинув брови, ничего не видя перед собой, крепко стиснув руки.
Ревнивые подозрения терзали и терзали ее сердце.
Может быть, Босини и догадывался о том, что происходит с ней, но виду он не показывал.
Опустился занавес.
Первый акт кончился.
- Здесь страшно жарко! - сказала девушка.
- Мне хочется на воздух.
Она была очень бледна, и она прекрасно знала - нервы ее были напряжены, и ничто не могло ускользнуть от ее внимания, - что Босини и неловко и мучительно с ней.
В глубине театра был балкон, выходивший на улицу; Джун завладела им и, облокотившись на балюстраду, молча ждала, когда Босини заговорит.
Наконец она не выдержала:
- Я хотела поговорить с вами. Фил.
- Да?
Настороженная нотка в его голосе заставила ее вспыхнуть, слова сами слетели с губ:
- Вы не позволяете мне быть ласковой с вами; вот уже сколько времени я...
Босини пристально смотрел на улицу.
Он молчал.
Джун горячо продолжала:
- Вы же знаете, ради вас я готова на все - я хочу быть всем для вас...
С улицы донесся шум, и, смешавшись с ним, пронзительный звонок возвестил о конце антракта.
Джун не шевельнулась.
В ее душе происходила отчаянная борьба.
Поставить все на карту?
Бросить вызов тому влиянию, той притягательной силе, которые отнимают у нее Босини?
Не в ее характере было отступать, и она сказала:
- Фил, возьмите меня в Робин-Хилл в воскресенье!