Глаза тети Энн увлажнились.
Она украдкой вытерла их тончайшим батистовым платком.
- Ну, что скажете, тетя Энн? - послышался чей-то голос позади нее.
Сомс Форсайт, узкий в плечах, узкий в талии, гладко выбритый, с узким лицом, но, несмотря на это, производивший всем своим обликом впечатление чего-то закругленного и замкнутого, смотрел на тетю Энн искоса, как бы стараясь разглядеть ее сквозь препятствие в виде собственного носа.
- Как вы относитесь к этой помолвке? - спросил он.
Глаза тети Энн покоились на нем с гордостью: этот племянник, самый старший с тех пор, как молодой Джолион покинул родное гнездо, стал теперь ее любимцем; тетя Энн видела в нем надежного хранителя духа семьи духа, который ей уже недолго осталось охранять.
- Очень удачный шаг для молодого человека, - сказала она. - Внешность у него хорошая. Только я не знаю, такой ли жених нужен нашей дорогой Джун.
Сомс потрогал край позолоченного канделябра.
- Она его приручит, - сказал он и, лизнув украдкой палец, потер узловатые выпуклости канделябра.
- Настоящий старинный лак; теперь такого не делают.
У Джонсона за него дали бы хорошую цену.
- Сомс смаковал свои слова, как бы чувствуя, что они придают бодрости его старой тетке.
Он редко бывал так разговорчив.
- Я бы сам не отказался от такой вещи, добавил он, - старинный лак всегда в цене.
- Ты так хорошо разбираешься во всем этом, - сказала тетя Энн.
- А как себя чувствует Ирэн?
Аукционный зал. Улыбка на губах Сомса сейчас же увяла.
- Ничего, - сказал он.
- Жалуется на бессонницу, а сама спит куда лучше меня, - и он посмотрел на жену, разговаривавшую в дверях с Боснии.
Тетя Энн вздохнула.
- Может быть, - сказала она, - ей не следует так часта встречаться с Джун.
У нашей Джун такой решительный характер!
Сомс вспыхнул; когда он краснел, румянец быстро перебегал у него со щек на переносицу и оставался там как клеймо, выдававшее его душевное смятение.
- Не знаю, что она находит в этой трещотке, - вспылил Сомс, но, заметив, что они уже не одни, отвернулся и опять стал разглядывать канделябр.
- Говорят, Джолион купил еще один дом, - услышал он рядом с собой голос отца. - У него, должно быть, уйма денег - не знает, куда их девать!
На Монпелье-сквер, кажется; около Сомса!
А мне ничего не сказали - Ирэн мне Никогда ничего не рассказывает!
- Прекрасное место, в двух минутах ходьбы от меня, - послышался голос Суизина, - а я доезжаю до клуба в восемь минут.
Местоположение домов было для Форсайтов вопросом громадной важности, и в этом не было ничего удивительного, ибо дом олицетворял собой самую сущность их жизненных успехов.
Отец их, фермер, приехал в Лондон из Дорсетшира в начале столетия.
"Гордый Досеет Форсайт", как его называли близкие, был по профессии каменщиком, а впоследствии поднялся до положения подрядчика по строительным работам.
На склоне лет он перебрался в Лондон, где работал на постройках до самой смерти, и был похоронен на Хайгетском кладбище.
После кончины отца десять человек детей получили свыше тридцати тысяч фунтов стерлингов.
Старый Джолион, вспоминая о нем, что случалось довольно редко, говорил так:
"Упорный был человек, кремень; и не очень отесанный".
Второе поколение Форсайтов чувствовало, что такой родитель, пожалуй, не делает им особой чести.
Единственная аристократическая черточка, которую они могли уловить в характере "Гордого Доссета", было его пристрастие к мадере.
Тетя Эстер - знаток семейной истории - описывала отца так:
- Я не помню, чтобы он чем-нибудь занимался; по крайней мере в мое время.
Он... э-э... у него были свои дома, милый.
Цвет волос приблизительно как у дяди Суизина; довольно плотного сложения.
Высокий ли?
Н-нет, не очень. ("Гордый Досеет" был пяти футов пяти дюймов роста, лицо в багровых пятнах.) Румяный.
Помню, он всегда пил мадеру. Впрочем, спроси лучше тетю Энн.
Кем был его отец?
Он... э-э... у него были какие-то дела с землей в Дорсетшире, на побережье.
Как-то раз Джемс отправился в Дорсетшир посмотреть собственными глазами на то место, откуда все они были родом.
Он нашел там две старые фермы, дорогу к мельнице на берегу, глубоко врезавшуюся колеями в розоватую землю; маленькую замшелую церковь с оградой на подпорках и рядом совсем маленькую и совсем замшелую часовню Речка, приводившая в движение мельницу, разбегалась, журча, на десятки ручейков, а вдоль ее устья бродили свиньи.
Легкая дымка застилала все вокруг.
Должно быть, первобытные Форсайты веками, воскресенье за воскресеньем, мирно шествовали к церкви по этой ложбине, увязая в грязи и глядя прямо на море.