- Фамилия его Эрон; говорят, профессор.
Роджер покачал головой.
- Тут деньгами и не пахнет, - сказал он.
- Говорят, что ее дед со стороны матери торговал цементом.
Лицо Роджера просветлело.
- Но обанкротился, - продолжал Николае.
- А! - воскликнул Роджер.
- У Сомса еще будут неприятности из-за нее. Помяни мое слово, у него будут неприятности - в ней есть что-то иностранное.
Николае облизнул губы.
- Хорошенькая женщина, - и он махнул метельщику, чтобы тот уступил им дорогу.
- Как это он заполучил такую жену? - спросил вдруг Роджер.
- Ее туалеты, должно быть, недешево обходятся!
- Энн мне говорила, - ответил Николае, - что Сомс был просто помешан на ней.
Она пять раз ему отказывала.
По-моему, Джемс неспокоен насчет них.
- А! - опять сказал Роджер.
- Жаль Джемса, у него было столько хлопот с Дарти.
Его яркий румянец еще сильнее разгорелся от ходьбы, он поднимал зонтик все чаще и чаще.
У Николаев было тоже очень довольное выражение лица.
- Слишком бледна, на мой взгляд, - сказал он, - но фигура великолепная!
Роджер промолчал.
- По-моему, у нее очень благородный вид, - сказал он наконец.
Эта была самая высшая похвала в словаре Форсайтов - Из этого юнца Босини вряд ли выйдет что-нибудь путное.
У Баркита говорят, что он, видите ли, талант. Задумал улучшить английскую архитектуру; тут деньгами и не пахнет!
Хотел бы я послушать, что говорит по этому поводу Тимоти.
Они подошли к кассе.
- Ты каким классом поедешь?
Я - вторым.
- Не признаю второго, - сказал Николае, - того и гляди подцепишь что-нибудь.
Он взял билет первого класса до Ноттинг-Хилл-Гейт; Роджер - второго до Саут-Кенсингтон.
Через минуту подошел поезд, братья простились и разошлись по разным вагонам.
Каждый был обижен, что другой не пожертвовал своей привычкой ради того, чтобы побыть немного дольше в его обществе; но Роджер подумал:
"Ник - упрямый осел, впрочем, как и всегда!"
А Николае мысленно выразился так:
"Роджер только и делает, что брюзжит!"
Члены этой семьи не отличались сентиментальностью.
Громадный Лондон, завоеванный Форсайтами и поглотивший их всех, - разве он оставлял время для сентиментов?
II СТАРЫЙ ДЖОЛИОН ЕДЕТ В ОПЕРУ
На следующий день, в пять часов, старый Джолион сидел один, куря сигару; на столике рядом с ним стояла чашка чая.
Он чувствовал себя утомленным и, не успев докурить, задремал.
На голову ему уселась муха, его верхняя губа оттопыривалась под седыми усами в такт тяжелому дыханию, раздававшемуся в сонной тишине.
Сигара выскользнула из морщинистой, со вздувшимися венами руки и, упав в холодный камин, там и дотлела.
Небольшой сумрачный кабинет с окнами из цветного стекла, чтобы не видеть улицу, был заставлен мебелью красного дерева с темно-зеленой бархатной обивкой и сложной резьбой.
Старый Джолион не раз говорил про этот гарнитур: когда-нибудь за него дадут большие деньги, и ничего удивительного в этом не будет.
Приятно было думать, что со временем он сможет получить за вещи больше той суммы, которая когда-то была за них уплачена.
На фоне густых коричневых тонов, обычных для непарадных комнат в жилищах Форсайтов, рембрандтовский эффект его массивной седовласой головы, откинутой на подушку кресла с высокой спинкой, портили только усы, придававшие ему сходство с военным.
Старинные часы, которые он приобрел почти полвека назад, еще до женитьбы, своим тиканьем вели ревнивый счет секундам, навсегда ускользавшим от их старого хозяина.
Он никогда не любил этой комнаты и почти не заглядывал сюда, если не считать тех случаев, когда надо было взять сигары из стоявшей в углу японской шкатулки, и комната теперь мстила ему.
Его резко выступавшие виски, его скулы и подбородок - все заострилось во время сна, и на лице старого Джолиона появилось признание, что он стал стариком.
Он проснулся.