- Правда, он совсем остыл, пока ты сидишь тут, - сказала она, - но Смизер заварит свежий.
Старый Джолион встал.
- Благодарю, - ответил он, в упор глядя на Джемса, - мне некогда пить чай, разводить сплетни и тому подобное!
Пора домой!
До свидания, Джули, до свидания, Эстер, до свидания, Уинифрид!
И без дальнейших церемоний вышел из комнаты.
В кэбе гнев его испарился. Так бывало всегда: стоило ему только дать волю своему гневу - и он исчезал.
Старому Джолиону стало грустно.
Может быть, он и заткнул им рты, но какой ценой!
Старый Джолион знал теперь, что в слухах, которым он отказался верить, была правда.
Джун брошена, и брошена ради жены сынка Джемса!
Он чувствовал, что все это правда, и упрямо решил считать эту правду вздором; а боль, которая таилась под таким решением, медленно, но верно переходила в слепую злобу против Джемса и его сына.
Шесть женщин и один мужчина, оставшиеся в комнате, занялись разговором, насколько разговор мог удаться после всего, что произошло; каждый считал себя совершенно непричастным к сплетням, но был твердо уверен, что остальные шестеро сплетнями не гнушаются; поэтому все сидели злые и растерянные.
Один только Джемс сохранял молчание, взволнованный до глубины души.
Фрэнси сказала:
- По-моему, дядя Джолион ужасно изменился за последний год.
Правда, тетя Эстер?
Тетя Эстер съежилась.
- Ах, спроси тетю Джули! - сказала она.
- Я не знаю.
Остальные не побоялись подтвердить слова Фрэнси, а Джемс мрачно пробормотал, не поднимая глаз от пола:
- Ничего прежнего в нем не осталось.
- Я уже давно это заметила, - продолжала Фрэнси, - он ужасно постарел.
Тетя Джули покачала головой; лицо ее превратилось в сплошную гримасу сострадания.
- Бедный Джолион! - сказала она. - За ним нужен уход!
Снова наступило молчание; затем все пятеро гостей встали сразу, словно каждый из них боялся задержаться здесь дольше других, и простились.
Миссис Смолл, тетя Эстер и кошка снова остались одни; вдалеке хлопнула дверь, возвещая о приближении Тимоти.
В тот же вечер, когда тетя Эстер только что задремала у себя в спальне, которая принадлежала тете Джули до того, как тетя Джули перебралась в спальню тети Энн, дверь приотворилась и вошла миссис Смолл в розовом чепце и со свечой в руках.
- Эстер! - сказала она.
- Эстер!
Тетя Эстер слабо зашевелилась под одеялом.
- Эстер, - повторила тетя Джули, желая убедиться, что сестра проснулась, - я так беспокоюсь о бедном Джолионе.
Как ему помочь? - она сделала ударение на этом слове. - Что ты посоветуешь?
Тетя Эстер снова завозилась под одеялом, в голосе ее послышались умоляющие нотки:
- Как помочь?
Откуда же я знаю?
Тетя Джули вышла из комнаты вполне удовлетворенная и с удвоенной осторожностью притворила за собой дверь, чтобы не беспокоить Эстер, но ручка выскользнула у нее из пальцев и дверь захлопнулась с грохотом.
Вернувшись к себе, тетя Джули остановилась у окна и сквозь щелку между кисейными занавесками, плотно задернутыми, чтобы с улицы ничего не было видно, стала смотреть на луну, показавшуюся над деревьями парка.
И, стоя там в розовом чепчике, обрамлявшем ее круглое, печально сморщившееся лицо, она проливала слезы и думала о "бедном Джолионе" - старом, одиноком, и о том, что она могла бы помочь ему и он привязался бы к ней и любил бы ее так, как ее никто не любил после... после смерти бедного Септимуса.
VIII БАЛ У РОДЖЕРА
Дом Роджера на Принсез-Гарденс был ярко освещен.
Множество восковых свечей горело в хрустальных канделябрах, и паркет длинного зала отражал эти созвездия.
Впечатление простора достигалось тем, что вся мебель была вынесена наверх и в комнате остались только причудливые продукты цивилизации, известные под названием "мебели для раутов".
В самом дальнем углу, осененное пальмами, стояло пианино с раскрытым на пюпитре вальсом
"Кенсингтонское гулянье".
Роджер не захотел пригласить оркестр.
Он не мог понять, зачем нужен оркестр; он не согласен на такой расход - и кончено.
Фрэнси (ее мать, давно уже доведенная Роджером до хронической ипохондрии, в таких случаях ложилась в постель) пришлось удовольствоваться одним пианино, присовокупив к нему некоего молодого человека, игравшего на корнет-а-пистоне: но она постаралась расставить пальмы с таким расчетом, чтобы люди не очень прозорливые могли заподозрить за ними присутствие нескольких музыкантов.
Фрэнси решила сказать, чтобы играли погромче, - из одного только корнета можно извлечь массу звуков, если играть с душой.
Наконец все было закончено. Фрэнси выбралась из мучительного лабиринта всяческих ухищрений, которого не минуешь, затеяв сочетать фешенебельный прием с разумной экономностью Форсайтов.