Что ей за охота ехать на этот бал, говорил он, наверно, жалкое зрелище, можно пари держать; да вообще нечего носиться по балам!
Морской воздух - вот что ей нужно; дайте ему только провести общее собрание пайщиков "Золотопромышленной концессии" - и он увезет ее на море.
Она не хочет уезжать?
Хочет себя вконец измучить!
И, с грустью посмотрев на Джун, он снова занялся едой.
Джун рано вышла из дому и долго бродила по жаре.
Маленькая, легкая, такая неторопливая и вялая последнее время, сейчас она горела точно в огне.
Она купила цветов.
Ей хотелось - во что бы то ни стало хотелось выглядеть сегодня как можно привлекательнее.
Он будет там!
Она отлично знала, что ему послали приглашение.
Она докажет ему, что ей решительно все равно.
Но в глубине души Джун решила отвоевать его сегодня вечером.
Она вернулась возбужденная, много говорила за столом; старый Джолион тоже был дома, и ей удалось провести его.
Позже, среди дня, вдруг пришли безудержные слезы Джун зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания, а когда приступ кончился, она увидела в зеркале вспухшее лицо с темными кругами у покрасневших глаз.
До самого обеда она просидела у себя, спустив в комнате шторы.
За обедом, который прошел в полном молчании, Джун боролась с собой.
Она была так бледна, так измучена, что старый Джолион приказал отложить карету: он не позволит Джун ехать.
Пусть ложится в постель!
Джун не стала прекословить.
Она поднялась к себе в комнату и сидела Там в темноте.
К десять часов она позвонила горничной.
- Дайте горячей воды и скажите мистеру Форсайту, что я отдохнула.
Если он устал, я поеду одна.
Горничная недоверчиво посмотрела на нее, и Джун повторила повелительным тоном:
- Идите и сейчас же подайте мне горячей воды!
Бальное платье все еще лежало на диване, она оделась с какой-то яростной тщательностью, взяла цветы и сошла вниз, высоко неся голову с тяжелой копной волос.
Проходя мимо комнаты старого Джолиона, Джун слышала, как он шагает там, за дверью.
Он одевался" сбитый с толку, рассерженный.
Сейчас уже одиннадцатый час, раньше одиннадцати они не попадут туда; Джун сошла с ума.
Но он не решался спорить - выражение ее лица за обедом не выходило у него из головы.
Большими щетками черного дерева он пригладил волосы до серебряного блеска; затем вышел на темную лестницу.
Джун встретила его внизу, и, не обменявшись ни словом, они сели в карету.
Когда эта поездка, тянувшаяся вечность, кончилась, Джун вошла в зал Роджера, пряча под маской решительности волнение и мучительную тревогу.
Чувство стыда при мысли, что кто-нибудь может подумать, будто она "бегает за ним", было подавлено страхом: а вдруг его нет здесь, вдруг она так и не увидит его, подавлено решимостью какнибудь - она сама еще не знала как - отвоевать Боснии.
При виде бального зала, сверкающего паркетом, Джун почувствовала радость и торжество: она любила танцевать и, танцуя, порхала - легкая, как веселый, полный жизни альф.
Он, конечно, пригласит ее, а если они будут танцевать, все станет, как раньше.
Джун нетерпеливо оглядывалась по сторонам.
Появление Боснии и Ирэн в дверях зимнего сада и полная отрешенность от всего на свете, которую она уловила на его лице, были слишком большой неожиданностью для Джун.
Они ничего не видели - никто не должен видеть ее отчаяния, даже дедушка.
Джун дотронулась до руки старого Джолиона и сказала чуть слышно:
- Поедем домой, дедушка, мне нехорошо.
Старый Джолион поторопился увести ее, ворча про себя: "Я знал, чем все это кончится".
Но Джун он ничего не сказал и только, уже сидя в карете, которая, к счастью, задержалась у подъезда, спросил:
- Что с тобой, родная?
Чувствуя, как ее худенькое тело содрогается от рыданий, старый Джолион перепугался.
Завтра же позвать Бланка.
Он настоит на этом.
Так дальше не может продолжаться.
- Ну, перестань, перестань!