Эй, лодку на воду спустить! Мы будем по волнам скользить, Шутить, смеяться, херес пить!
И вдруг показался месяц - молодой, нежный. Лежа навзничь, он выплыл из-за дерева, и в воздухе потянуло прохладой, словно от его дыхания, а сквозь эту волну прохлады доносился теплый запах лип.
Куря сигару, Дарти поглядывал на Босини, который сидел, скрестив руки на груди, уставившись в одну точку с таким выражением, будто его мучили.
И Дарти взглянул на лицо рядом с собой, так слившееся с тенью, падавшей от дерева, что оно казалось лишь более темным пятном на фоне тьмы, которая словно обрела контуры, согретые дыханием, - нежные, загадочные, манящие.
На шумной террасе вдруг наступила тишина, как будто гуляющие погрузились в свои тайные мысли, слишком дорогие, чтобы доверять их словам.
И Дарти подумал:
"Женщины!"
Отсветы над рекой погасли, пение смолкло; молодой месяц спрятался за дерево, и стало совсем темно.
Он прижался к Ирэн.
Дарти не смутила ни дрожь, пробежавшая по телу, которого он коснулся, ни испуганный, презрительный взгляд ее глаз.
Он почувствовал, как Ирэн старается отодвинуться от него, и улыбнулся.
Нужно сказать, что светский человек выпил столько, сколько ему требовалось для хорошего самочувствия.
Толстые губы, раздвинувшиеся в улыбку под тщательно закрученными усами, и наглые глаза, искоса поглядывавшие на Ирэн, придавали ему сходство с коварным сатиром.
На дорожку неба между рядами деревьев выбежали новые звезды; казалось, что они, как и люди внизу, переходят с места на место, собираются кучками, шепчутся.
На террасе снова стало шумно, и Дарти подумал:
"Какой голодный вид у этого Босини!" - и еще теснее прижался к Ирэн.
Этот маневр заслуживал лучших результатов.
Она встала, и за ней поднялись остальные.
Светский человек тверже, чем когда-либо, решил познакомиться с Ирэн поближе.
Пока шли по террасе, он не отставал от нее.
Доброе вино давало себя чувствовать.
А впереди еще длинная дорога домой, длинная дорога и приятная теснота кэба с его обособленностью от всего мира, которой люди обязаны какому-то доброму мудрецу.
Этот голодный архитектор может ехать с его женой - на здоровье, желаю приятно провести время!
И, зная, что язык будет плохо его слушаться, Дарти старался молчать; но улыбка не сходила с его толстых губ.
Они пошли к экипажам, поджидавшим их у дальнего конца террасы.
План Дарти отличался тем же, чем отличаются все гениальные планы, - почти грубой простотой: он не отстанет от Ирэн, а когда она будет садиться в кэб, вскочит следом за ней.
Но Ирэн, вместо того чтобы сесть в кэб, подошла к лошади.
Ноги плохо слушались Дарти, и он отстал.
Ирэн стояла, поглаживая морду лошади, и, к величайшей досаде Дарти, Босини очутился там первым.
Она повернулась к нему и быстро проговорила что-то вполголоса; до слуха Дарти долетели слова: "этот человек".
Он упорно стоял у подножки, дожидаясь Ирэн.
Дарти на эту удочку не поймаешь!
Стоя под фонарем, в белом вечернем жилете, плотно облегавшем его фигуру (отнюдь не статную), с легким пальто, переброшенным через руку, с палевым цветком в петлице и с добродушно-наглым выражением на смуглом лице, Дарти был просто великолепен - светский человек с головы до ног!
Уинифрид уже села в другой кэб.
Дарти только успел подумать, что Босини здорово поскучает с ней, если вовремя не спохватится, как вдруг неожиданный толчок чуть не поверг его наземь.
Босини прошипел ему на ухо:
- С Ирэн поеду я; поняли?
Дарти увидел лицо, побелевшее от ярости, глаза, сверкнувшие, как у дикой кошки.
- Что? - еле выговорил он.
- Что такое?
Ничего подобного!
Вы поедете с моей женой!
- Убирайтесь, - прошипел Босини, - или я вышвырну вас вон!
Дарти отступил; он понял яснее ясного, что этот субъект не шутит.
Тем временем Ирэн проскользнула мимо, ее платье задело его по ногам.
Босини вскочил в кэб следом за ней.
Дарти услышал, как Босини крикнул: "Трогай!"
Кэбмен стегнул лошадь.
Лошадь рванула вперед.
Несколько секунд Дарти стоял совершенно ошеломленный; затем бросился к кэбу, где сидела жена.