Она увидела дверь, прочла его имя на дощечке.
И решимость, с которой она пришла сюда, вдруг покинула ее.
Джун ясно поняла все значение своего поступка.
Ее бросило в жар; ладони под тонкими шелковыми перчатками были влажны.
Она отошла от двери, но не спустилась вниз.
Прислонившись к перилам, она старалась побороть в себе чувство, близкое к удушью, и смотрела на дверь с отчаянной отвагой.
Нет, она не сойдет вниз.
Не все ли равно, что о ней будут думать?
Никто не узнает.
Помощи ждать не от кого, надо действовать самой.
Надо покончить с этим.
И, заставив себя отойти от стены, она дернула звонок.
Дверь не отперли, и весь ее стыд и страх вдруг исчезли; она позвонила еще и еще раз, словно добиваясь у запертой квартиры ответа и вознаграждения за тот стыд и страх, с которыми она пришла сюда.
Дверь не отворили; Джун перестала звонить и, опустившись на ступеньку, закрыла лицо руками.
Потом она тихонько сошла вниз на улицу.
У нее было такое чувство, словно она только что встала после тяжелой болезни; ей хотелось лишь одного: как можно скорее добраться домой.
Ей казалось, что на улице все знают, где она была, что она делала; и вдруг через дорогу она увидела Босини, идущего к своему дому со стороны Монпелье-сквер.
Она хотела перебежать улицу.
Глаза их встретились, и он приподнял шляпу.
Проехал омнибус, и на минуту она потеряла Босини, потом, стоя на краю тротуара, увидела сквозь вереницу экипажей его удаляющуюся фигуру.
И Джун замерла на месте, глядя ему вслед.
XIII ПОСТРОЙКА ДОМА ЗАКОНЧЕНА
- Порцию телячьего бульона, порцию супа из бычьих хвостов, два стакана портвейна.
В верхнем зале у Френча, где Форсайт все еще может получить сытные английские блюда, сидели за завтраком Джемс и его сын.
Этот ресторан Джемс предпочитал всем остальным; все здесь было скромно, без претензий, вкусно, сытно, и хотя Джемс был уже до некоторой степени испорчен необходимостью следить за модой и привычки его складывались соответственно доходам, которые неуклонно продолжали расти, но в минуты затишья среди работы его все еще одолевала тоска по вкусной, обильной пище, которую он едал в молодости, У Френча подавали настоящие английские официанты - заросшие волосами, в передниках; пол посыпался опилками, а три круглых зеркала в позолоченных рамах висели как раз на такой высоте, чтобы в них нельзя было смотреться.
И кабинки здесь уничтожили совсем недавно, кабинки, где можно было съесть бифштекс из вырезки с рассыпчатым картофелем, не видя своих соседей, - по-джентльменски.
Джемс заткнул салфетку за третью пуговицу жилета - привычка, от которой ему давно пришлось отказаться в Вест-Энде.
Он чувствовал, что будет есть суп с аппетитом, - все утро ушло на оформление бумаг по продаже поместья одного старого приятеля.
Набив рот черствым хлебом здешней выпечки. Джемс заговорил:
- Ты поедешь в Робин-Хилл один или с Ирэн.
Возьми ее с собой.
Там, наверное, будет еще много возни.
Не поднимая глаз. Сомс ответил:
- Она не хочет ехать.
- Не хочет?
Как так?
Разве она не собирается жит - в Робин-Хилле?
Сомс промолчал.
- Не понимаю, что теперь творится с женщинами, - забормотал Джемс, у меня с ними никаких хлопот не было.
Ты слишком много позволяешь ей.
Она избалована.
Сомс поднял на него глаза.
- Я не желаю слышать о ней ничего дурного, - сказал он вдруг.
В наступившем молчании было только слышно, как Джемс тянет суп с ложки.
Официант принес два стакана портвейна, но Сомс остановил его.
- Так портвейн не подают, - сказал он, - унесите это и подайте всю бутылку.
Покончив с супом и с размышлениями. Джемс подвел краткий итог общему положению дел.
- Мама лежит, - сказал он, - можешь воспользоваться экипажем.
Я думаю, Ирэн с удовольствием проедется.
Этот Боснии сам вам все покажет?