Он знал, что Ирэн все еще стоит там, и крикнул:
- Ирэн!
Ирэн!
Против воли голос его прозвучал жалобно.
В ответ на ото слабый шорох за дверью прекратился, и наступила зловещая тишина.
Сомс стоял, стиснув руки, и думал.
Потом вышел на цыпочках и с разбегу навалился на другую дверь.
Она затрещала, но не подалась.
Сомс опустился на ступеньки и закрыл лицо руками.
Он долго сидел так в темноте; сквозь стеклянный люк в потолке луна бросала на лестницу светлый блик, который медленно вытягивался по направлению к Сомсу.
Он попробовал взглянуть на все происходящее по-философски.
Заперев дверь на ключ, она больше не может претендовать на права жены - значит, он будет искать утешения у других женщин.
Но мысли Сомса не задержались на этих соблазнительных картинах - такие развлечения были не в его вкусе.
В прошлом их у него насчитывалось немного, а за последнее время он и подавно отвык от всего этого и вряд ли теперь привыкнет.
Его голод могла утолить только жена - неумолимая, испуганная, спрятавшаяся от него в запертой комнате.
Другие женщины ему не нужны.
Сидя в темноте. Сомс почувствовал, насколько сильна в нем эта уверенность.
Его философская выдержка исчезла, уступив место угрюмой злобе.
Поведение Ирэн безнравственно, непростительно, оно заслуживает самого жестокого наказания, какое только можно придумать.
Ему не нужна никакая другая женщина, а она отталкивает его.
Значит, правда, что он ненавистен ей!
До сих пор Сомс не мог этому поверить.
Да и сейчас не верил.
Это немыслимо.
Ему казалось, что он потерял способность рассуждать.
Если та, которую он всегда считал мягкой и покорной, могла решиться на такой шаг, то чего же надо ждать дальше?
И он снова спрашивал себя, правда ли, что у нее роман с Боснии.
Он не верил в это; не решался дать такое объяснение ее поступкам - с этой мыслью лучше не сталкиваться.
Невыносимо думать о том, что он будет вынужден сделать свои супружеские отношения достоянием гласности.
Пока нет более веских доказательств, не надо верить в это, ведь он не станет наказывать самого себя.
И все же в глубине души Сомс верил.
Луна бросала сероватый отблеск на его фигуру, прижавшуюся к стене.
Босини влюблен в нее.
Он ненавидит этого человека и не намерен теперь щадить его.
Он имеет право отказаться и откажется платить, не даст ни одного пенни сверх двенадцати тысяч пятидесяти фунтов - крайней суммы, установленной в письме. Нет, лучше заплатить! Заплатить, а потом предъявить ему иск и взыскать убытки.
Он пойдет к "Джоблингу и Боултеру" и поручит им вести дело.
Он разорит этого оборванца!
И вдруг - но разве существовала какая-нибудь связь между этими двумя мыслями? - Сомс подумал, что у Ирэн тоже нет средств.
Оба нищие.
И эта мысль принесла ему странное удовлетворение.
Тишину нарушил легкий скрип за стеной.
Наконец-то она легла!
А!
Приятных сновидений!
Пусть даже распахнет настежь двери, теперь он все равно не войдет.
Но его губы, по которым пробежала горькая усмешка, дрогнули; он закрыл глаза руками...
Вечер был уже близок, когда на следующий день Сомс остановился у окна столовой и хмуро посмотрел на сквер.
Солнце все еще заливало платаны, и на легком ветерке широкие яркие листья блестели в лучах, танцуя под звуки шарманки, игравшей на углу.
Уныло отстукивая такт, шарманка играла вальс, старинный вальс, уже вышедший из моды; играла, играла без конца, хотя только одни листья танцевали под эту музыку.
У женщины, вертевшей ручку шарманки, вид был невеселый, устала, должно быть; из окон высоких домов не бросили ни одного медяка.