Каждое утро в семь часов его длинный черный лимузин, управляемый шофером, останавливался сначала у тяжелых стальных ворот служебного входа, а затем у здания офиса.
Берни любил приезжать на службу рано и говорил, что это дает ему возможность до прихода секретарш поработать с корреспонденцией, которой у него было, по крайней мере, в два раза больше, чем у кого-либо еще на студии.
Таким образом, весь день оставался свободным для приема посетителей, и Норман заявлял, что его двери всегда открыты для них.
На самом деле он просто-таки изнывал от любопытства, и хотя на студии не принято было говорить об этом вслух, каждый знал, что по утрам он обходит пустые кабинеты, интересуясь содержанием разложенных на столах бумаг... и проникая даже в запертые ящики столов.
Поэтому если кто-то хотел, чтобы его соображения или проекты дошли до Нормана, он просто, уходя домой, оставлял бумаги на столе.
Свое любопытство Норман оправдывал стремлением быть в курсе всех событий, происходящих на студии.
А как иначе он мог управлять такой большой и сложной организацией?
В это утро он подошел к своему кабинету около восьми – сегодняшняя инспекция несколько затянулась.
Он тяжело вздохнул и открыл дверь.
Ох, уж эти проблемы...
Норман подошел к столу и похолодел от ужаса.
Его племянник Дэвид спал на диване, а на полу рядом валялись разбросанные бумаги.
Берни почувствовал, как в нем закипает ярость.
– Какого черта ты спишь в моем кабинете, бездельник! – закричал Берни, тряся племянника за плечи.
Дэвид сел, протирая глаза.
– Я не собирался спать, просто просматривал некоторые документы и, должно быть, задремал.
– Документы! – воскликнул Норман. – Какие документы? – Он быстро поднял один листок и с ужасом взглянул на Дэвида. – Производственный контракт
«Предателя», мой личный архив!
– Сейчас все объясню, – быстро сказал Дэвид, окончательно проснувшись.
– Никаких объяснений, – гневно воскликнул Берни и указал на дверь. – Убирайся, чтобы через пять минут тебя не было на студии, иначе я позвоню охранникам и тебя вышвырнут.
Ты понял меня?
Ты уволен.
Уволен.
Нам только не хватало на студии воришек и шпионов.
И это сын моей родной сестры!
Вон!
– Да прекратите, дядя Берни, – сказал Дэвид, поднимаясь с дивана.
– Он говорит мне «прекратите»!
Среди ночи его мать звонит мне по телефону и говорит, – он попытался изобразить гнусавый голос сестры:
«Дэви еще не пришел домой, уже ночь, а его все нет.
Может быть, с ним произошел несчастный случай?»
Несчастный случай! Как бы не так.
Я сказал ей, что ее малыш Дэви всю ночь трахает рыжую шлюшку со студии.
Убирайся!
– А как вы узнали? – Дэвид с интересом смотрел на дядю.
– Узнал?
Я знаю все, что происходит на студии.
Ты думаешь, я создал бы такое дело, трахаясь по ночам в меблирашках?
Нет!
Я работал, работал как последняя собака, день и ночь. – Он подошел к столу и, опустившись в кресло, театральным жестом прижал руку к сердцу: – Такой удар с самого утра, и от кого? От родного человека. Какой ужас!
Дядюшка открыл стол и достал пузырек с таблетками; быстро проглотил две штуки и откинулся в кресле, закрыв глаза.
– С вами все в порядке, дяди Берни? – спросил Дэвид.
Норман медленно открыл глаза.
– Ты еще здесь? – спросил он, еле сдерживаясь. – Уходи, и чтоб духу твоего здесь больше не было, – его взгляд остановился на бумагах, разбросанных на полу. – Но сначала прибери за собой.
– Но вы даже не поинтересовались, почему я явился так рано.
А ведь меня привело весьма важное дело.
Дядюшка открыл глаза и посмотрел на племянника.
– Если у тебя было что-то важное, мог бы прийти как все.
Ты знаешь, мри двери всегда открыты.
– Открыты? – саркастически усмехнулся Дэвид. – Даже если сам Христос появился бы здесь, ваши мегеры не пропустили бы его к вам.