– Нет? – засмеялся парень, поднимая ремень. – Не пудри мне мозги, я ведь вижу.
Сначала Клод не понял, что он имеет в виду, но, взглянув на себя, оторопел от пришедшей в голову сумасшедшей мысли.
Если бы Рина видела его сейчас, она поняла бы, что он мужчина.
Ремень хлестнул его по спине, и тело отозвалось на боль дрожью.
– Хватит, – заскулил он, – пожалуйста, не бей меня больше. * * *
Клод с трудом поднялся с пола и огляделся.
Парень уже ушел, прихватив все деньги, которые были у Клода дома.
Он медленно встал под душ и открыл горячую воду.
Он почувствовал, как силы возвращаются к нему.
Какая страшная вещь произошла с ним, подумал Клод, вспомнив унижения, которые ему пришлось перенести.
Если бы он был сильнее, то показал бы этому негодяю.
Клод почувствовал возбуждение, представив, как он вырывает ремень из рук парня и хлещет его до крови.
Он ощутил уверенность в себе.
И вдруг осознал всю правду.
– О, нет! – закричал он, поняв суть происшедшего.
То, что всегда говорили о нем, было правдой.
Он единственный не понимал этого, пока его собственное тело не предало его.
В нем вспыхнула ненависть к себе.
Не выключая воду, Клод подошел к туалетному столику, открыл аптечку и достал старую опасную бритву, которой всегда пользовался с тех пор, как начал бриться, – бритву, которая свидетельствовала о его мужском звании.
В припадке бешеной ненависти он резко полоснул себя бритвой.
Если ему не суждено быть мужчиной, то, по крайней мере, в его силах превратить себя в женщину.
Клод снова и снова полосовал тело бритвой, пока обессиленный не рухнул на пол.
– Проклинаю тебя, – зарыдал он, – проклинаю тебя, мама.
Это были его последние слова.
20.
Дэвид Вулф стоял в дверях ванной, ощущая подступающую к горлу тошноту.
Кровь была повсюду: на бело-голубом кафеле на полу и стенах, на белой ванне, на раковине и унитазе.
Трудно было поверить, что всего полчаса назад дверь в его кабинете открылась и вошел дядя с налитым кровью лицом, как всегда бывало, когда он сильно расстраивался.
– Поезжай домой к Рине Марлоу, – сказал Берни Норман. – Только что позвонили из полицейского участка из Беверли-Хиллз. Данбар покончил жизнь самоубийством.
И убедись, что ее охраняют.
Я не хочу потерять два миллиона.
По пути Дэвид прихватил с собой начальника охраны студии Гарри Ричардса.
В прошлом Гарри был сержантом полиции, и у него сохранились дружеские отношения с бывшими коллегами.
Они поехали самой короткой дорогой и через двадцать минут были возле дома Рины.
Два санитара в белых халатах уложили израненное тело Данбара на носилки и, накрыв его белой простыней, двинулись к выходу.
Дэвид посторонился, пропуская их.
Он закурил, и тут из вестибюля внизу раздался страшный крик.
Дэвид поспешил к дверям, недоумевая, каким образом Рине удалось сбежать от врачей.
Но когда он взглянул вниз, то увидел, что это была не Рина, а мать Данбара, пытавшаяся вырваться из рук двух дюжих полицейских.
– Мое дитя, – кричала она, в то время, как санитары проносили мимо нее носилки, – дайте мне увидеть мое дитя!
Санитары, не обращая на нее внимания, прошествовали со своим грузом к входным дверям.
Когда двери открылись, Дэвид увидел толпу репортеров.
Он начал спускаться по лестнице. Мать Данбара снова закричала.
Она почти вырвалась из рук полицейских и ухватилась за перила.
– Ты убила моего сына, ты, дрянь! – кричала она.
Казалось, ее высокий пронзительный голос заполнил весь дом. – Ты убила его, когда узнала, что он возвращается ко мне. – Наконец она окончательно высвободилась и рванулась вверх по лестнице.
– Уберите отсюда эту полоумную старуху, – раздался голос позади Дэвида.
Он обернулся. – Наверху лестницы стояла Элен, лицо ее было свирепым. – Уберите ее, – повторила она. – У доктора и так полно забот с Риной, не хватает еще воплей этой сумасшедшей старой суки.
Дэвид встретился взглядом с Ричардсом и кивнул ему.
Ричардс быстро подошел к одному из полицейских и что-то прошептал ему на ухо.