Я почувствовал, как сила тяжести вдавила меня в кресло и кровь запульсировала в жилах.
В верхней точке петли я выровнял машину и взглянул на приборную доску. Мы пролетели уже триста километров и сейчас были над Атлантическим океаном, над Лонг-Айлендом.
Наклонившись, я тронул за плечо военного летчика, сидящего впереди.
– Ну как, подполковник? – прокричал я сквозь шум двух двигателей и свист ветра за плексигласовым колпаком кабины.
Не поворачиваясь, он кивнул.
Я знал, чем он занят – проверял работу приборов, расположенных перед ним.
Подполковник Форрестер был настоящим летчиком, не то что старый генерал, который остался на аэродроме Рузвельта, предоставленном нам военными для испытания машины.
Генерал летал в своем кресле в Вашингтоне, занимаясь покупкой и поставкой вооружения для армии.
Он вряд ли когда близко подходил к самолету, но за ним было последнее слово.
Мы обрадовались, увидев в его штабе офицера ВВС.
Я заметил его, когда генерал в сопровождении Морриса и двух помощников вошел в ангар.
Помощники – полковник и капитан – не принадлежали к ВВС.
Генерал остановился в дверях ангара, разглядывая КЭ-4.
Я заметил на его лице выражение неодобрения.
– Ужасно, – сказал он, – настоящая жаба.
Его слова отчетливо прозвучали в ангаре и достигли пилотской кабины, где я заканчивал последние приготовления к полету.
Я босиком выбрался на крыло и спрыгнул вниз.
Взглянув на генерала, я усомнился в том, что он разбирается в аэродинамике и конструировании.
Его голова была такая же квадратная, как и стол, за которым он привык сидеть.
– Мистер Корд, – раздался позади меня шепот.
Я обернулся.
Передо мной стоял механик с неизменной улыбкой на лице.
Он тоже слышал замечание генерала.
– Что тебе нужно?
– Машина готова к выезду, – быстро сказал он, – и не хотелось бы, чтобы она раздавила ваши ботинки.
Я поблагодарил его и, вернувшись к самолету, обулся.
Когда генерал с Моррисом подошли к самолету, я уже успокоился.
В руках Морриса были чертежи, которые он держал так, чтобы генералу было удобно смотреть на них.
– «Корд Эркрафт-четыре» – это революционное направление в разработках двухместного истребителя-бомбардировщика. Дальность полета свыше двух тысяч миль.
Крейсерская скорость двести сорок, а максимальная триста шестьдесят.
На нем может быть установлено десять пулеметов, две пушки и около пятисот килограммов бомб под крыльями и в специальном отсеке фюзеляжа.
Я оглянулся на самолет, о котором говорил Моррис.
Черт возьми, это действительно было новое слово в конструировании самолетов. КЭ-4 был похож на большую черную пантеру, присевшую для прыжка, с длинным носом, вытянутым впереди стреловидных крыльев, и плексигласовым колпаком над кабиной, сверкавшим в полумраке, словно глаза огромной кошки.
– Очень интересно, – услышал я голос генерала, – но у меня есть один вопрос.
– Что за вопрос, сэр? – спросил Моррис.
Генерал оглянулся на своих помощников.
По их улыбкам я понял, что сейчас старый шут отпустит одну из своих любимых острот.
– Нам, военным, каждый год предлагают по три сотни так называемых «революционных» самолетов.
Но будет ли он летать?
Я больше не мог молчать.
Миллион долларов, которые я вложил в эту машину, давали мне право, наконец, открыть рот.
– Он будет летать лучше всех ваших самолетов, генерал, – сказал я. – И лучше любого самолета в мире, включая новые истребители Вилли Мессершмитта.
Генерал удивленно повернулся ко мне, окинул взглядом мой замусоленный белый комбинезон.
Моррис поспешил представить нас друг другу.
– Генерал Гэддис, Джонас Корд.
Не успел генерал заговорить, как позади него от дверей ангара раздался голос:
– Откуда вы знаете, над чем работает сейчас Мессершмитт?
Я взглянул на говорившего: может быть, это был третий помощник генерала.
На его кителе сверкали серебряные крылья, а на погонах серебряные дубовые листья.
Ему было около сорока. Он был стройный, с усами.