У Морриса был заключен с нами стандартный контракт, по которому все его изобретения являлись собственностью компании, но Маккалистер оказался на высоте и предложил Моррису десять процентов лицензионных выплат в качестве премии за последний год.
Таким образом, доля Морриса составила более ста тысяч долларов, так как рынок сбыта был довольно обширный.
Сиськи долгое время не выйдут из моды.
Моррис промолчал, да я и не ждал от него ответа.
Он был из тех, кто не слишком интересуется деньгами, а живет только работой.
Я допил виски и закурил.
Конечно, мне не стоило так взрываться при упоминании об отце.
В конце концов, никто не станет просто так выбрасывать на ветер миллион.
– Может быть, мне удастся что-нибудь сделать, – сказал Форрестер.
– Думаете, что сможете? – В глазах Морриса промелькнула надежда.
Форрестер пожал плечами.
– Не знаю, попробую.
– Что вы имеете в виду? – спросил я.
– Это лучший из самолетов, который я когда-либо видел, и я не хочу погубить его из-за стариковской глупости.
– Спасибо, – сказал я. – Мы будем благодарны за все, что вам удастся сделать.
Форрестер улыбнулся.
– Не стоит благодарности.
Я из тех старомодных ребят, которые не хотят, чтобы нас застали врасплох.
– Они скоро начнут, – кивнул я. – Как только Гитлер решит, что все готово.
– Когда, вы думаете, это произойдет?
– Через три, может быть, через четыре года.
Когда у них будет достаточно подготовленных пилотов и самолетов.
– А откуда они возьмут их, сейчас у них еще ничего нет?
– Найдут.
Школы планеристов принимают по десять тысяч человек в месяц, а к концу лета Мессершмитт запустит в производство свой ME-109.
– Генеральный штаб считает, что Гитлер споткнется на «линии Мажино».
– Он не споткнется на ней, он перелетит ее.
Форрестер кивнул.
– Это еще одна из причин уговорить их приобрести ваш самолет. – Он вопросительно посмотрел на меня. – Вы рассуждаете так, как будто все знаете.
– Это так и есть, – ответил я. – Я был в Германии меньше года назад.
– Да, я помню, читал что-то об этом в газетах, вокруг вашей поездки разразился скандал.
Я рассмеялся.
– Да, было дело.
Кое-кто обвинил меня в симпатии к нацистам.
– Это из-за того миллиона долларов, который вы перевели в Рейхсбанк?
Я взглянул на него.
Этот Форрестер был отнюдь не так прост, как казалось.
– Наверное, – ответил я. – Понимаете, я перевел туда деньги за день до того, как Рузвельт объявил о запрещении подобных операций.
– Но ведь вы знали, что такое запрещение вот-вот должно появиться.
Вы могли спасти свои деньги, подождав всего один день.
– Ждать я не мог, деньги должны были поступить в Германию в определенный день.
– Но почему?
Почему вы перевели им деньги, прекрасно понимая, что Германия – это потенциальный враг?
– Это был выкуп за одного еврея.
– Некоторые из моих лучших друзей – евреи, – сказал Форрестер. – Но я не представляю, что за кого-нибудь из них можно было бы заплатить миллион долларов.
Я внимательно посмотрел на него и снова наполнил свой стакан.
– Этот еврей стоил этих денег. * * *
Его звали Отто Штрассмер, и он начал свою деятельность инженером по контролю за качеством на одном из многочисленных баварских фарфоровых заводов.
От керамики он перешел к пластмассам, и именно он изобрел высокоскоростное литье под давлением, лицензию на которое я приобрел в Германии, а затем продал концерну американских изготовителей.
Наша сделка основывалась на лицензионных платежах, но по прошествии нескольких лет Штрассмер захотел изменить условия сделки.