Если вы не продадите акции, то завтра утром эти бумаги будут в суде.
Он посмотрел на бумаги, потом на меня.
В его глазах светилась холодная ненависть.
– Почему вы сделали это? – закричал он. – Потому что так сильно ненавидите евреев? А ведь я всегда пытался помочь вам.
Тут я взорвался, выскочив из-за стола, я выдернул его из кресла и прижал к стене.
– Послушай, мелкий еврейский ублюдок, я сыт по горло твоим враньем.
Каждый раз, когда ты предлагал свою помощь, ты залезал в мой карман.
И теперь тебя тревожит, что я больше не допущу этого.
– Фашист! – завопил он.
Я опустил его и повернулся к Макаллистеру.
– Передавай бумаги в суд и возбуждай уголовное дело против Нормана и его жены по обвинению в обкрадывании компании, – сказал я и направился к двери.
– Вернитесь, – подал голос Берни, снова усаживаясь за стол. – Мы можем решить этот вопрос за несколько минут.
Как джентльмены. * * *
Я стоял у окна и наблюдал за Норманом, подписывающим бумаги на передачу акций.
В его позе было что-то неестественное. Ручка заскрипела, когда он росчерком пера перечеркнул труды своей жизни.
Если человек тебе не нравится, то ты не испытываешь к нему жалости.
А в моих глазах Норман был вызывающий презрение старик, у которого абсолютно отсутствовали чувство порядочности, честность, такт. Ради своего благополучия он мог всех принести в жертву, но когда его рука подписывала бумагу за бумагой, чувствовалось, что из золотого пера вместе с чернилами вытекала его кровь.
Я отвернулся и посмотрел в окно с высоты тридцатого этажа.
Люди казались совсем крошечными, у них были маленькие мечты и сиюминутные планы.
Завтра суббота – их выходной.
Возможно, они поедут на пляж или пойдут гулять в парк.
Если есть деньги, то можно поехать за город.
Там они будут сидеть на траве, рядом с женами, и наблюдать за детьми, бегающими босиком по прохладной земле.
Они были счастливчиками.
Им не приходилось жить в джунглях, где ценность отдельного индивида определялась его способностью жить с волками.
Они не родились от отцов, которые не любили своих сыновей, потому что те не были их подобием.
Их не окружали люди, мечтавшие только о том, чтобы присосаться к чужому источнику благополучия.
И если они любили, то ими руководили чувства, а не расчет.
Так должно быть внизу, но я находился наверху, как будто на небесах, где рядом не было никого, кто мог бы сказать мне, что можно делать, а что нельзя.
Здесь мне приходилось устанавливать собственные правила, и все должны были подчиняться им – нравились они или нет.
И так будет, пока я буду находиться наверху, а я собирался находиться наверху долго – пока люди, произносящие мое имя не будут точно знать, чье имя они произносят.
Мое, а не моего отца.
Я отвернулся от окна, подошел к столу, взял бумаги и проглядел их.
Под ними стояла подпись Бернард Б. Норман.
Норман взглянул на меня и попытался улыбнуться, но безуспешно.
Много лет назад, когда Берни Норманович открыл свой первый дешевый кинотеатр на Четвертой улице в Ист-Сайде, никто не мог подумать, что в один прекрасный день он продаст свою компанию за три с половиной миллиона.
Отныне он меня не интересовал.
Он ограбил компанию больше, чем на пятнадцать миллионов, и единственное, что хоть как-то оправдывало его, это то, что он основал эту компанию.
– Думаю, что это вам тоже понадобится, – сказал он, залезая во внутренний карман пиджака и доставая сложенный лист бумаги.
Я развернул бумагу.
Это было его заявление об отставке с поста президента и председателя совета директоров.
Я удивленно посмотрел на него.
– Я могу что-нибудь еще сделать для вас? – спросил Норман.
– Нет, – ответил я.
– Вы не правы, мистер Корд. – Он подошел к телефону, стоящему на столике в углу. – Алло, это Норман.
Можете соединить с мистером Кордом прямо сейчас, – сказал он и как-то нервно протянул мне трубку.
Я услышал голос телефонистки.
– Лос-Анджелес, соединяю с мистером Кордом.
В трубке раздались щелчки.
Я увидел, как Берни внимательно посмотрел на меня и, направившись к двери, бросил племяннику: