– Значит, теперь все будет доставаться только тебе? – в голосе Нормана появились обвинительные нотки.
Дэвид молча повернулся к нему спиной.
Некоторое время в комнате стояла тишина, потом снова раздался голос Берни: – Тогда ты даже хуже него, – раздраженно бросил дядя. – Он хоть, по крайней мере, не обкрадывает собственную плоть и кровь.
– Оставьте меня, дядя Берни, – сказал Дэвид, не оборачиваясь. – Я устал и хочу спать.
Он услышал, как старик прошел в свою комнату и в сердцах хлопнул дверью.
Дэвид прислонился лбом к стеклу.
Так вот почему старик не захотел вернуться в Калифорнию сразу после собрания директоров.
Непонятно почему, но ему вдруг захотелось плакать.
С улицы донесся звон колокольчика.
Дэвид выглянул в окно.
Звук колокольчика усилился, когда карета скорой помощи свернула с Пятьдесят девятой улицы на Пятую авеню.
Он отвернулся и отошел вглубь комнаты. В ушах все еще стоял звук колокольчика.
Этот звук сопровождал его всю жизнь.
Когда он сидел рядом с отцом на жестких деревянных козлах фургона, то казалось, что он слышит только один звук – звон колокольчика.
2.
Когда тощая лошадь плелась вдоль ручных тележек, расположенных по обе стороны Ривингтон-стрит, Дэвид слышал ленивый перезвон колокольчиков, подвешенных к фургону позади него.
Изнуряющее летнее солнце пекло голову.
Он слегка придерживал пальцами вожжи, так как не было нужды управлять лошадью.
Она сама выбирала путь по запруженной людьми улице.
– Покупаю, продаю старую одежду, – нараспев кричал отец, и его голос долетал до окон, которые пустыми, невидящими глазами смотрели на этот голодный мир.
– Покупаю, продаю старую одежду!
Со своего места Дэвид видел отца, который, сойдя на тротуар с развевающейся бородой, внимательно следил за окнами, ожидая знаков зайти.
Этот пожилой человек обладал чувством собственного достоинства. На нем была широкополая черная шляпа, длинный черный сюртук, полы которого распахивались на ветру, и рубашка с накрахмаленным, но слегка помятым воротничком. Большой узел галстука располагался прямо под кадыком.
На его бледном лице не было ни капельки пота, тогда как Дэвид буквально истекал им от жары.
Казалось, что черное одеяние отца защищает его от солнечных лучей.
– Эй, мистер старьевщик!
Отец отошел к сточной канаве, чтобы лучше рассмотреть кричавшего, но Дэвид первый заметил старую женщину, подающую знаки из окна пятого этажа.
– Это миссис Саперштейн, папа.
– Думаешь, я не вижу? – проворчал отец. – Да, миссис Саперштейн!
– Это вы, мистер Вулф? – крикнула женщина.
– Да, – прокричал он в ответ. – Что у вас есть?
– Поднимайтесь, я вам покажу.
– Мне не нужны зимние вещи, кто их купит?
– А кто говорит о зимней одежде?
Поднимайтесь и посмотрите.
– Привяжи лошадь вон там, – сказал отец, указывая на свободное место между двумя тележками, – и пошли, принесем вещи.
Дэвид кивнул. Отец перешел улицу и скрылся в доме.
Дэвид взял лошадь под уздцы, подвел ее к пожарному крану и привязал, затем взял мешок, закинул его за спину и поспешил за отцом.
Он прошел через темный холл, поднялся по неосвещенной лестнице и, остановившись перед дверью, постучал.
Дверь сразу открылась.
В дверях стояла миссис Саперштейн, ее длинные седые волосы были накручены на бигуди.
– Входи, входи.
Дэвид вошел в кухню и увидел отца, сидящего за столом, перед ним стояла тарелка с печеньем.
– Хочешь чаю, Дэвид? – спросила старушка, подходя к плите.
– Нет, спасибо, миссис Саперштейн, – вежливо ответил он.
Она взяла с полки над плитой небольшой красный чайник, тщательно отмерила две чайных ложки заварки и бросила их в кипящую воду.
Чайные листочки моментально развернулись и забегали по поверхности кипящей воды.
Когда она наконец налила чай через ситечко в стакан и поставила его перед отцом он был почти цвета черного кофе.
Отец взял из сахарницы кусочек сахара, зажал его между зубов и отхлебнул чай.
После первого же глотка он удовлетворенно воскликнул: