– Да, – кивнул Ирвинг, – работники студии не хотят бастовать, но их подталкивают к этому коммунисты, они трубят на каждом углу о больших заработках кинозвезд и администрации. И многие, слушая их, думают, почему бы и им не отхватить немного от этого пирога.
Коммунисты все время держат рабочих в напряжении.
– А что насчет Бьефа и Брауна?
– Они были свиньями, – жестко сказал Ирвинг. – Хотели иметь и там и тут.
Поэтому мы и свалили их.
– Вы свалили их? – недоверчиво спросил Дэвид. – А я думал, они сами попались.
– А откуда, ты думаешь, власти получили документы для возбуждения этого дела?
Не на улице же нашли.
– Похоже, что вы пытаетесь использовать нас, чтобы загасить пожар, который сами же и раздули, – сказал Дэвид, – а вину за все сваливаете на коммунистов.
– Возможно, в этом и есть доля правды, – улыбнулся Ирвинг. – Но коммунисты очень активны в профсоюзах.
А сейчас подписаны новые соглашения с профсоюзом директоров картин и с профсоюзом сценаристов, предусматривающие значительное повышение заработной платы.
И коммунисты попытаются занять повсюду ключевые позиции.
Теперь они взялись за ремесленников, а ты знаешь, каковы эти ремесленники.
Они думают, что если коммунисты делают что-то для профсоюзов, то смогут сделать и для них.
На носу выборы в профсоюз ремесленников, и если мы ничего не предпримем в самое ближайшее время, то окажемся в роли сторонних наблюдателей.
Если это произойдет, то ты быстро поймешь, что с ними гораздо тяжелее вести дела, чем с нами.
– Так ты предлагаешь нам определить, с кем предпочтительнее вести дела: с вами или с коммунистами.
А что об этом думают члены профсоюза?
Неужели им нечего сказать?
В голосе Ирвинга зазвучало безразличие:
– Большинство из них тупицы, смотрят в рот тому, кто больше пообещает. – Он достал из кармана пачку сигарет. – Как раз сейчас они склоняются в сторону коммунистов.
Ирвинг прикурил и, когда убирал зажигалку обратно в карман, она тускло сверкнула золотом, а откинувшаяся пола пиджака обнажила черную рукоятку револьвера, висевшего в плечевой кобуре.
Вот как оно получилось – золотые зажигалки и револьверы.
И два парня из нью-йоркского Ист-Сайда, стоящие в теплый весенний вечер под небом Калифорнии и говорящие о деньгах, власти и коммунизме.
– Чего ты хочешь от меня? – спросил Дэвид.
Ирвинг швырнул сигарету в урну.
– Коммунисты требуют повышения заработной платы на двадцать пять центов в час и тридцатипятичасовую неделю.
Нас устроит повышение на пять центов сейчас и на пять центов в будущем году, и рабочая неделя тридцать семь с половиной часов. – Он посмотрел Дэвиду прямо в глаза. – Дэн Пирс сказал, что решение этого вопроса не в его власти и что он не может связаться с Кордом.
Я ждал три месяца, больше ждать не могу.
Начнется забастовка – потеряете вы и потеряем мы, но вы потеряете больше.
А выиграют от этого только коммунисты.
Дэвид колебался.
Для заключения подобного соглашения у него было власти не больше, чем у Пирса, но уже не оставалось времени, чтобы дожидаться Джонаса.
Понравится это Джонасу или нет, но он примет решение.
– Договорились, – выдохнул Дэвид.
Ирвинг улыбнулся, обнажив белые зубы, и легонько похлопал Дэвида по плечу.
– Отлично, парень, – сказал он. – Я так и думал, что не составит большого труда убедить тебя.
Завтра стачечный комитет встретится с Пирсом.
Пусть сделают заявление. – Он повернулся к Розе. – Извините за доставленное беспокойство, доктор.
Рад был увидеть вас.
– Все в порядке, мистер Шварц.
Дэвид и Роза посмотрели вслед Ирвингу, который перешел улицу и сел в кадиллак с откидывающимся верхом.
Он завел мотор и, посмотрев на них, крикнул:
– Эй!
А знаете что?
– Что? – спросил Дэвид.
– Как сказала бы твоя мама, вы составляете хорошую пару.
Дэвид посмотрел вслед удаляющемуся автомобилю, потом повернулся к Розе.
Ему показалось, что она слегка покраснела.
Он взял ее за руку.