Бомбы.
Девочки.
Я уснул.
Раздался пронзительный визг бомбы, упавшей где-то рядом.
Все разговоры за обеденным столом на минуту прекратились.
– Я беспокоюсь о своей дочери, мистер Корд, – сказала стройная, седовласая женщина, сидящая справа от меня.
Я посмотрел на нее, потом бросил взгляд на Морриса, сидевшего напротив.
Его лицо побледнело и напряглось.
Я снова посмотрел на женщину.
Бомба упала почти рядом с ее дверью, а она беспокоится о своей дочери, находящейся в безопасности в Америке.
А может, ей и следовало беспокоиться.
Это была мать Моники.
– Я не видела Монику с тех пор, как ей исполнилось девять лет, – взволнованно продолжила миссис Хоулм. – Это было почти двадцать лет назад.
Я часто вспоминала о ней.
Про себя я подумал, что она вряд ли слишком часто вспоминала о своей дочери.
Раньше я полагал, что матери это не то, что отцы, но потом понял, что между ними нет никакой разницы.
В первую очередь, они думают о себе.
Общим у нас в судьбе с Моникой было то, что у нас не было заботливых родителей.
Моя мать умерла, а ее сбежала с другим мужчиной.
Она смотрела на меня своими большими глазами с длинными черными ресницами, и я уловил в ней ту красоту, которая перешла от нее к дочери.
– Как вы думаете, мистер Корд, вы увидите ее по возвращении в Америку?
– Сомневаюсь, миссис Хоулм, – ответил я. – Моника живет в Нью-Йорке, а я в Неваде.
Помолчав некоторое время, она снова внимательно посмотрела на меня.
– Вы не испытываете ко мне симпатии, мистер Корд, не так ли?
– Я как-то не задумывался об этом, миссис Хоулм, – быстро ответил я. – Прошу прощения, если у вас создалось такое впечателние.
Она улыбнулась.
– Я сужу об этом не по вашим словам, мистер Корд.
Просто я почувствовала, как вы напряглись, когда я сказала вам, кто я.
Думаю, что Эймос вам все доложил обо мне: как я сбежала с другим, оставив его одного с маленьким ребенком.
– Мы никогда не были настолько дружны с Уинтропом, чтобы говорить о вас.
– Вы должны поверить мне, мистер Корд, – прошептала миссис Хоулм с настойчивостью. – Я не бросала свою дочь, я хочу, чтобы она знала об этом и поняла меня.
Эймос Уинтроп был бабником и обманщиком, – тихо, без раздражения сказала она. – Десять лет нашей супружеской жизни были адом.
Я застала его с другой женщиной уже во время медового месяца.
И когда я полюбила честного, благородного человека, Эймос стал шантажировать меня тем, что не отдаст мне дочь и испортит карьеру человеку, которого я полюбила.
Я посмотрел на нее.
Это было похоже на правду.
Эймос был способен на такие штуки, уж я-то знал.
– А вы когда-нибудь писали об этом Монике?
– Разве можно написать о таком собственной дочери? – я промолчал. – Лет десять назад Эймос сообщил мне, что собирается отправить Монику ко мне.
Тогда я подумала, что, когда она узнает меня, я все объясню ей, и она поймет.
Но вскоре я прочитала в газете о вашей свадьбе. Словом, Моника не приехала.
Подошел дворецкий и убрал пустые тарелки, другой слуга расставил чашки.
Когда они удалились, я спросил:
– Что бы вы хотели, чтобы я сделал, миссис Хоулм?
Ее глаза снова внимательно смотрели на меня, но теперь они слегка затуманились от слез, хотя голос по-прежнему остался твердым.
– Если вам случится говорить с ней, мистер Корд, передайте, что я спрашивала о ней, думаю о ней и надеюсь получить от нее весточку.
Я медленно наклонил голову.
– Я так и сделаю, миссис Хоулм.
Дворецкий начал наливать кофе, и в это время в затемненную комнату вновь ворвался звук разорвавшейся бомбы, напомнивший грохот грома в мирном довоенном Лондоне. * * *
Я открыл глаза, и в уши снова ворвался гул четырех двигателей.