Потом она пошла в школу, где очень испугалась сестер, выглядевших строгими и неумолимыми в своих черных одеяниях.
Сестры преподавали катехизис. Ко времени конфирмации страх постепенно исчез, и сестры воспринимались как учителя, ведущие к христианской жизни и счастью. Воскресенья детства все глубже и глубже скрывались в уголках памяти, пока почти совсем не исчезали там.
Шестнадцатилетняя Дженни лежала на кровати и прислушивалась к звукам воскресного утра.
Какое-то время было тихо, потом она услышала пронзительный голос матери:
– Мистер Дентон, я тебе последний раз говорю, что пора вставать и идти к мессе.
Голос отца звучал хрипло, разобрать слова было невозможно.
Она представила себе отца, небритого и опухшего от субботнего пива, в длинном шерстяном нижнем белье, лежащего на широкой мягкой кровати и уткнувшего лицо в большую подушку.
Снова раздался голос матери:
– Но я ведь обещала отцу Хадли, что в это воскресенье ты обязательно придешь.
Если уж ты не заботишься о собственной душе, то хотя бы позаботился о наших с дочерью.
Ответа не последовало. Потом раздался стук двери – это мать ушла в кухню.
Дженни опустила босые ноги на пол и стала нашаривать тапочки.
Найдя их, она встала и направилась в ванную. Длинная белая хлопчатобумажная ночная рубашка оборачивалась вокруг щиколоток.
По пути в ванную она зашла на кухню.
– Дженни, дорогая, ты можешь надеть к мессе новый голубой берет, который я тебе сшила, – сказала мать, повернувшись от плиты.
– Хорошо, мама, – ответила Дженни.
Она тщательно почистила зубы, памятуя о том, чему их учила сестра Филомена на занятиях по гигиене: сначала круговые движения щеткой, потом вверх и вниз – только так можно удалить остатки пищи, которые могут вызывать неприятный запах во рту.
Дженни внимательно рассмотрела зубы в зеркале.
У нее были хорошие зубы – белые и ровные.
Она любила чистоту, не то что большинство девочек из Школы Милосердия, которые тоже были из бедных семей и мылись только один раз в неделю, по субботам.
Дженни принимала ванну каждый вечер, хотя для этого приходилось нагревать воду на кухне старого дома, в котором они жили.
Ясными серым глазами она взглянула в зеркало и попыталась представить себя в белой шапочке и в форме медсестры.
Пора уже готовиться к этому.
В следующем месяце она закончит школу, но не каждая выпускница сможет получить направление в колледж Святой Марии, где учатся на медицинских сестер.
Сестры в школе любили ее, и во время обучения она всегда получала высокие оценки.
А кроме того, отец Хадли написал матери Эрнест, что Дженни уделяет много времени церкви, не то что большинство современных молодых девушек, которые проводят больше времени перед зеркалом, накладывая макияж, чем в церкви на коленях перед Распятием.
Он выразил надежду, что мать-настоятельница не оставит своим вниманием столь достойное дитя.
Направление в колледж Святой Марии давалось каждый год лишь одной ученице, чьи успехи в религии и учебе признавались комиссией, возглавляемой архиепископом, наиболее значительными.
Если Дженни решит стать медсестрой, то в этом году такое направление получит она.
Сегодня утром, после службы в церкви, она должна предстать перед матерью Эрнест и дать окончательный ответ.
– Благодаря Господу выбор пал на тебя, – сказала ей сестра Сирил, сообщив о решении комиссии. – Но ты должна самостоятельно принять решение.
Может быть, уход за больными п немощными вовсе не твое призвание.
Сестра Сирил посмотрела на девушку, молча стоящую перед ее столом.
Дженни была высокой, стройной, с оформившейся фигурой и спокойными, целомудренными серыми глазами.
Дженни ничего не ответила, и сестра Сирил улыбнулась.
– У тебя еще есть неделя, чтобы принять окончательное решение, – ласково сказала она. – Приходи в следующее воскресенье после мессы в сестринскую общину, мать Мария Эрнест будет там, и ты скажешь ей свой ответ.
Отец рассердился, когда услышал о направлении.
– Да разве это жизнь для ребенка?
Выносить судна из-под грязных стариков?
А потом они вдобавок уговорят ее стать монахиней? – Он резко повернулся к жене и закричал: – Это все твои штучки, твои и священников, которых ты слушаешь.
В чем же здесь святость? Взять ребенка, в котором только начинают закипать жизненные силы, и запереть в монастырь?
Лицо жены побелело.
– Не богохульствуй, Томас Дентон, – холодно сказала она, – если бы ты хоть раз пришел и послушал преподобного отца Хадли, то понял бы, как ты неправ.
А если наша дочь посвятит себя служению Богу, то я буду самая счастливая мать среди христиан.
Что в этом плохого, если твой единственный ребенок будет связывать тебя с Господом?
– Ох, – тяжело вздохнул отец. – А кто будет виноват, когда девочка вырастет и поймет, что собственная мать лишила ее радости быть женщиной? – Он повернулся к Дженни и мягко произнес: – Дженни-медвежонок, если ты хочешь стать медицинской сестрой, то я не возражаю, но я хочу, чтобы ты решила сама.
Не надо слушать ни маму, ни меня, ни даже церковь.
Слушай только себя.
Ты поняла меня, девочка?
Дженни кивнула.