– Дело в том, джентльмены, – сказал я, – что КЭДЖЕТ Х.Р. легко набирает скорость шестьсот, тогда как английский «Хевилэнд-роллс», как они хвастаются, только пятьсот шесть с половиной. – Я улыбнулся и встал. – А теперь, джентльмены, если вы выйдете наружу, то я вам это продемонстрирую.
– Мы не сомневаемся в ваших способностях, мистер Корд, – сказал генерал. – Если бы у нас были хоть малейшие сомнения на ваш счет, вы бы не получили этот контракт.
– Тогда чего мы ждем?
Пошли.
– Одну минутку, мистер Корд, – быстро сказал генерал. – Мы не можем позволить вам демонстрировать самолет.
Я посмотрел на него.
– Почему?
– Вам не разрешается летать на реактивных самолетах, – сказал он, глядя на лист бумаги, лежащий перед ним на столе. – При медицинском обследовании у вас обнаружилась несколько замедленная реакция.
Конечно, ничего страшного, учитывая ваш возраст, но вы должны понять, что мы не можем позволить вам лететь.
– Что за чепуха, генерал.
А кто, черт возьми, вы думаете, пригнал этот самолет сюда?
– Тогда это было ваше полное право, – ответил генерал. – Это был ваш самолет.
Но в тот момент, когда колеса его коснулись посадочной полосы, он, в соответствии с контрактом, стал собственностью вооруженных сил.
И мы не можем рисковать, позволяя вам лететь на нем.
Я в ярости сжал кулаки.
Правила, кругом сплошные правила.
Всегда были какие-нибудь неприятности с этими контрактами.
Еще вчера я мог слетать на этом самолете на Аляску и обратно, и никто не посмел бы меня остановить, они просто не догнали бы меня.
Скорость нового самолета была на двести миль в час выше, чем у любого обычного армейского самолета.
Когда-нибудь я выберу время прочитать эти контракты.
Генерал улыбнулся, вышел из-за стола и приблизился ко мне.
– Я понимаю вас, мистер Корд, – сказал он. – Когда врачи сказали мне, что я слишком стар для боевых вылетов, и усадили за стол, я был не старше, чем вы сейчас.
И мне это понравилось не больше, чем вам.
Никто не любит, когда ему говорят, что он постарел.
О чем он, черт возьми, говорит?
Мне ведь только сорок один, это еще не старость.
Я еще мог дать фору всем этим зеленым парням, разгуливающим по аэродрому с серебряными и золотыми нашивками и дубовыми листьями.
Я посмотрел на генерала.
Наверное, он увидел в моих глазах удивление, потому что снова улыбнулся.
– Это было год назад, сейчас мне сорок три. – Он протянул мне сигарету, я молча взял ее. – Машину поведет подполковник Шоу, он ожидает нас на аэродроме. – И снова увидев в моих глазах вопрос, генерал быстро добавил: – Не беспокойтесь, Шоу полностью знаком с машиной.
Проверяя ее, он провел три недели на вашем заводе в Бербанке.
Я бросил взгляд на Морриса, который отвернулся, делая вид, что тщательно разглядывает что-то.
Пожалуй, он тоже был замешан в этом, ну, я задам ему.
Я повернулся к генералу.
– Хорошо, генерал, пойдемте посмотрим, как летает эта малышка.
Мои слова насчет «малышки», как выяснилось, оказались верными и для подполковника Шоу – ему было от силы лет двадцать.
Я проследил, как он поднял машину в воздух, но смотреть дальше у меня не было сил.
Это было так же неприятно, как если бы я привел домой девственницу, все устроил наилучшим образом, а открыв дверь спальни, обнаружил там другого парня, который увел ее у меня буквально из-под носа.
– А можно здесь где-нибудь выпить кофе? – спросил я.
– Рядом с главным входом есть закусочная, – объяснил мне один из солдат.
– Спасибо.
– Не за что, – автоматически ответил он, не отрывая взгляда от самолета в небе.
В закусочной не было кондиционеров, но царил полумрак, и было не так уж плохо, несмотря на то, что кубики льда в кофе успели растаять еще до того, как я сел за столик.
Я мрачно посмотрел в окно.
Слишком молод или слишком стар – так у меня повелось на всю жизнь.
Когда одна война закончилась в тысяча девятьсот восемнадцатом, мне было всего четырнадцать, а когда началась другая, я практически выбыл из призывного возраста.
Некоторым людям никогда не везет.
Я всегда думал, что на каждое поколение приходится по войне, но мне не повезло попасть на целых две.
Около закусочной остановился небольшой армейский автобус.
Из него стали выходить люди, и я от нечего делать принялся наблюдать за ними.