– По морской традиции капитан покидает корабль последним, Эймос.
Только после тебя.
– Ты рехнулся? – закричал он. – Я не смог бы пролезть в эту дыру, даже если бы меня разрезали пополам.
– Не такой уж ты и большой.
Мы попробуем.
Внезапно Уинтроп улыбнулся.
Мне надо было бы понять, что нельзя доверять этой его улыбке.
Такая специфическая волчья улыбка появлялась у него только тогда, когда он затевал какую-нибудь гадость.
– Хорошо, как скажешь, капитан, – кивнул он.
– Так-то лучше, – сказал я и, собравшись с силами, сцепил в замок руки, чтобы помочь ему подняться к отверстию. – Я знал, что в один прекрасный день ты все же поймешь – кто хозяин.
И все-таки он не понял, а я так и не увидел, чем он ударил меня.
Я погрузился в туман, но отключился не полностью и соображал, что происходит, хотя ничего не мог поделать.
Словно руки, ноги, голова, все тело принадлежали кому-то другому.
Я чувствовал, как Эймос толкает меня к окну, потом возникла резкая боль – словно кошка раздирала мне лицо когтями.
Но я был уже за окном и падал.
Я падал тысячу миль и тысячу часов и, рухнув на обломок крыла, все еще продолжал искать вытяжной шнур парашюта.
Поднявшись на ноги, я попытался вскарабкаться обратно к окну кабины.
– Вылезай оттуда, паршивый сукин сын! – кричал я и плакал. – Вылезай, и я убью тебя!
Самолет вздрогнул, и какой-то обломок ударил меня в бок и сбросил в воду.
Я услышал тихий свист сжатого воздуха – это начал надуваться спасательный жилет.
Я опустил голову на большую мягкую подушку и уснул.
5.
В Неваде, где я родился и вырос, можно увидеть, главным образом, лишь песок и камни, и иногда небольшие горы.
Там нет океанов.
Хотя есть реки, озера и плавательные бассейны в каждом отеле и деревенском клубе. Но они наполнены сладкой пресной водой, которая пузырится во рту, словно вино.
В свое время я побывал на всех океанах: на Атлантическом – в Майами-Бич и Атлантик-Сити, на Тихом – в Малибу и в голубых водах Средиземного моря на Ривьере.
Я даже окунулся в теплые воды Гольфстрима, а на белых песчаных пляжах Бермуд гонялся за обнаженными девицами, изображавшими из себя рыб и ускользавшими от меня – потому что в соленой воде все от меня ускользало.
Я никогда не любил соленую воду.
Она слишком тяжела для кожи, жжет ноздри, раздражает глаза.
А если случится глотнуть ее, она напоминает на вкус вчерашний зубной эликсир.
– Так что же тогда я здесь делаю? – изумился я.
– Чертов паршивец, – был ответ. – Все звезды высыпали и смеются над тобой.
Это научит тебя с уважением относиться к океанам.
Тебе не нравится соленая вода?
А как тебе понравятся миллион, миллиард, триллион галлонов этой воды?
– А-а, черт с тобой, – сказал я и снова уснул. * * *
Я выскочил из-за угла со скоростью, на которую были способны мои восьмилетние ноги, таща за собой по песку тяжелый патронташ и кобуру с револьвером, и в этот момент услышал голос отца:
– Эй!
Что это у тебя там?
Я повернулся к нему, пытаясь спрятать за спиной ремень и кобуру.
– Ничего, – сказал я, не глядя на него.
– Ничего? – переспросил отец. – Дай-ка я посмотрю.
Он заглянул мне за спину и выхватил из моей руки ремень.
Когда он поднял его, из кобуры выпал револьвер и сложенный листок бумаги.
Отец нагнулся и поднял их.
– Где ты это взял?
– В домике для слуг, он висел на стене над кроватью Невады.
Отец положил револьвер обратно в кобуру.
Это был гладкий черный револьвер с инициалами М.С. на черной рукоятке.
Даже мне в моем возрасте было понятно, что это не инициалы Невады.