Отец хотел засунуть в кобуру и листок бумаги, но, падая, он развернулся.
Я увидел, что это был портрет Невады, а под ним были написаны какие-то цифры.
Отец некоторое время рассматривал бумагу, потом снова сложил ее и сунул в кобуру.
– Отнеси назад где взял, – сердито сказал он.
Было похоже, что он здорово разозлился. – Если ты еще раз возьмешь вещь, которая не принадлежит тебе, я тебя выпорю.
– Не надо пороть его, мистер Корд, – раздался позади голос Невады. – Это я виноват, что оставил эту штуку там, где ребенок смог найти ее. – Мы обернулись.
Невада стоял перед нами, его смуглое индейское лицо было совершенно бесстрастным. – Если вы вернете мне его, то я его спрячу.
Отец молча протянул Неваде револьвер. Так они стояли, глядя друг на друга, не говоря ни слова.
Я смущенно смотрел на них, как они уставились друг другу в глаза.
Наконец Невада заговорил:
– Если вы хотите, то я уеду, мистер Корд.
Я понял, что Невада собирается уехать насовсем, и закричал:
– Нет!
Я больше не буду, обещаю!
Отец посмотрел на меня, потом снова на Неваду, в глазах его промелькнула улыбка.
– Только дети и животные понимают, что для них действительно хорошо.
– Верно, они не ошибаются.
– Лучше убрать эту штуку подальше, чтобы ее никто не нашел.
– Конечно, мистер Корд, я так и сделаю. – Теперь и в глазах Невады промелькнула улыбка.
Отец посмотрел на меня; и улыбка исчезла с его лица.
– Ты понял меня, мой мальчик?
Если ты еще раз тронешь чужое, то будешь выпорот.
– Да, папа, – ответил я громко и уверенно. – Я понял тебя. * * *
Я глотнул соленой воды, закашлялся, отплевался и открыл глаза.
Звезды еще сияли, но небо на востоке уже начало светлеть.
Мне показалось, что в отдалении слышен шум мотора, но может быть, у меня просто шумело в ушах.
Бок и нога онемели от боли, будто я их отлежал.
Я попытался пошевелиться, и боль отдалась в голове.
Звезды начали вращаться, и, пытаясь уследить за ними, я снова уснул.
Солнце в пустыне большое и яркое, оно висит в небе так низко, что иногда кажется, что если протянешь к нему руку, то обожжешь пальцы.
И когда оно такое жаркое, следует осторожно пробираться между камнями, потому что под ними прячутся, лениво свернувшись клубком, спасаясь от дневной жары, гремучие змеи с разогревшейся, к несчастью, кровью.
Если покой их нарушен, они в миг возбуждаются, готовые к атаке ядовитой слюной.
Люди похожи на них.
У каждого из нас есть свой заветный камень, под которым мы прячемся, и горе тому, кто пройдет мимо – как змеи в пустыне, мы готовы ужалить каждого прохожего.
– Но я люблю тебя, – сказал я и, сказав это, понял пустоту своих слов.
Должно быть, она тоже поняла это и несправедливо обвинила меня во всех грехах, присущих мужчинам, которых она прежде узнала.
– Но я люблю тебя, – повторил я и опять в тот же миг понял всю тщетность и неубедительность моих слов.
Если бы я был честен до конца, то сказал бы:
«Я хочу тебя.
Я хочу, чтобы ты была такой, как я хочу.
Отражением моих мечтаний, зеркалом сокровенных желаний, лицом, которое я хочу показать миру, золотой ниткой, которой я вышью свою славу.
Если ты будешь всем этим, то я подарю тебе себя и свой дом.
Но ты не должна быть собой, ты должна быть такой, какой я хочу тебя видеть».
Вот так я стоял, бормоча банальности, и яд моих слов уже проник в нее.
Сама не ведая того, она прошла мимо моего заветного камня.
Я стоял там, под нестерпимо палящим и сверкающим солнцем, стыдясь в тайне холода крови в моих жилах и отделяя себя от всех остальных на этой земле.
Не сопротивляясь, я позволил ей воспользоваться моим ядом, чтобы погубить себя.
И когда яд сделал свое дело, не оставив от нее ничего, кроме маленькой, испуганной, неисповедовавшей души, я отвернулся.
С присущим мне отсутствием милосердия я повернулся к ней спиной.
Я бежал от ее тревог, от ее потребности в спокойствии и утешении, от ее безмолвной мольбы о милосердии, любви и понимании.