Бандит перерезал веревки, которыми Канеха была привязана к стулу.
– Вставай! – рявкнул он.
Канеха медленно поднялась.
Мелькнул нож, и платье упало с нее – она стояла обнаженная.
Младший бандит, облизнув пересохшие губы и не отрывая от нее глаз, потянулся за виски и сделал глоток.
Схватив Канеху за волосы, главарь приставил ей нож к спине и подтолкнул к Сэму.
– Ну ты, муж краснокожей, последний раз я снял скальп с индейца пятнадцать лет назад.
Но я не забыл, как это делается.
Он встал перед Канехой и принялся водить ножом по ее телу вверх и вниз.
По коже побежали тоненькие струйки крови. Кровь стекала с подбородка на шею, между грудей на живот и задерживалась в волосах лобка.
Сэм заплакал, забыв о собственной боли, тело его сотрясалось от рыданий.
– Оставьте ее, – молил он. – Пожалуйста, оставьте.
У меня нет золота.
Канеха протянула руку и ласково дотронулась до лица мужа.
– Я не боюсь, муж мой, – сказала она по-индейски. – Духи отплатят тем, кто совершил зло.
– Прости, любимая, – сказал Сэм по-индейски, по его окровавленным щекам текли слезы.
– Привяжите ей руки к ножкам стола, – приказал главарь. Команда его была мгновенно выполнена.
Бандит опустился перед Канехой на колени и приставил нож к ее горлу.
Затем обернулся к Сэму.
– Золото! – потребовал он.
Сэм покачал головой, он больше не мог говорить.
– Эй, – с нетерпением произнес младший бандит. – Ей-богу, я бы развлекся с ней.
– А это мысль, – согласился главарь.
Он взглянул на Сэма. – Я думаю, что этот не будет возражать, если мы слегка развлечемся с его краснокожей перед тем, как снимем с нее скальп.
Индейцы любят такие представления.
Он поднялся, положил нож на стол и расстегнул ремень.
Канеха ударила его ногой.
Он слегка покачнулся и сказал:
– Держите ее за ноги.
Я буду первым. * * *
Было около семи вечера, когда Макс подъехал к дому на гнедой лошади, которую ему одолжил Ольсен.
В хижине было тихо, труба не дымилась.
Это показалось ему странным, ведь мать всегда стряпала к его приезду.
Он спрыгнул с лошади и в нерешительности остановился, разглядывая хижину.
Дверь была распахнута и раскачивалась на ветру.
Макс побежал, охваченный необъяснимым страхом.
Он ворвался в хижину и замер, с ужасом разглядывая увиденную картину.
Отец был привязан к столбу, безжизненные глаза и рот раскрыты. Затылок размозжен выстрелом в рот из револьвера сорок пятого калибра.
Глаза Макса медленно опустились к полу.
В луже крови лежала бесформенная масса, и лишь по ее очертаниям можно было догадаться, что это его мать.
Оцепенение прошло, и он закричал, но подступившая к горлу тошнота оборвала крик.
Его рвало и рвало, буквально выворачивая наизнанку.
Обессиленный, он прислонился к косяку.
Постояв так некоторое время, повернулся и, пошатываясь, как слепой, вышел из хижины.
Во дворе он упал на землю и зарыдал.
Когда слезы иссякли, он поднялся и медленно побрел к бочке для умывания.
Окуная голову прямо в бочку, он смыл с лица и одежды следы рвоты.
Затем, совершенно мокрый, выпрямился и огляделся.
Лошади отца не было, шесть мулов беззаботно бродили по загону, повозка стояла под навесом позади хижины.
Четыре овцы и цыплята, которыми так гордилась мать, гуляли за загородкой.