Когда я вошел в здание фабрики, шум и запах сомкнулись вокруг меня, словно кокон.
Работа моментально прекратилась, и послышались приглушенные голоса:
«Сынок».
Сынок.
Так они меня называли.
Они говорили обо мне с теплотой и гордостью, как их предки о детях своих господ.
Это рождало в них чувство солидарности и родства, помогавшее примириться с той скудной и однообразной жизнью, которой они вынуждены были жить.
Я миновал смешивающие чаны, прессы, формы и подошел к задней лестнице, ведущей в контору.
Поднимаясь по ступенькам, я оглянулся.
Мне улыбались сотни лиц.
Я помахал рукой и улыбнулся в ответ точно так, как я всегда делал это с тех пор, когда впервые поднялся ребенком по этим ступеням.
Дверь наверху лестницы закрылась за мной, и шум моментально исчез.
Пройдя небольшим коридором, я попал в приемную конторы.
Денби сидел за своим столом и, как всегда, что-то возбужденно писал.
Девушка напротив него, казалось, выколачивала дьявола из пишушей машинки.
Два других человека – мужчина и женщина – расположились на диване для посетителей.
Женщина была одета в черное и теребила в руках маленький белый носовой платок.
Я вошел, и она посмотрела на меня.
Мне не надо было объяснять, кто она.
Та девушка была похожа на свою мать.
Когда наши взгляды встретились, она отвернулась.
Денби поспешно поднялся.
– Ваш отец ждет.
Я промолчал.
Денби открыл дверь, и я вошел в кабинет, огляделся. Невада стоял, опершись на книжный шкаф, расположенный у левой стены.
Глаза его были полуприкрыты, но в них чувствовалась настороженность, так свойственная ему. Макаллистер находился в кресле напротив отца.
Голова его была повернута в мою сторону.
Отец же сидел за огромным, старым дубовым столом и свирепо смотрел на меня.
В остальном кабинет был точно такой, каким я его помнил.
Темные дубовые панели, громоздкие кожаные кресла, зеленые бархатные портьеры, а на стене позади стола – портреты отца и президента Вильсона.
Рядом с креслом отца стоял специальный столик с тремя телефонами, а правее – другой столик, на котором неизменно находились графин с водой, бутылка пшеничного виски и два стакана.
Сейчас бутылка была пуста почти на две трети.
Отец ежедневно выпивал бутылку, и такое количество виски оставалось обычно часам к трем. Я посмотрел на часы. Было десять минут четвертого.
Я пересек кабинет и остановился перед ним.
Наклонив голову, встретился с его свирепым взглядом.
– Здравствуй, отец.
Его красное лицо буквально побагровело, жилы на шее выпятились от крика:
– И это все, что ты хочешь сказать после того, как сорвал рабочий день и перепугал всех своим идиотским пилотажем?!
– Ваше послание вынудило меня спешить.
Я прибыл так быстро, как смог, сэр.
Но его уже нельзя было остановить, он вошел в раж.
Темперамент отца был таков, что он мог взрываться совершенно неожиданно.
– Какого дьявола ты не ушел из отеля, как советовал тебе Макаллистер?
Зачем ты поехал в больницу?
Знаешь, что ты натворил?
В этом деле об аборте тебя могут обвинить как соучастника.
Я рассердился, темперамент у меня, пожалуй, еще почище отцовского.
– А что мне надо было делать?
Девушка истекала кровью, была при смерти и боялась.
Мог ли я так запросто уйти и оставить ее умирать в одиночестве?