На губах Сальваторе появилась его обычная нежная улыбка, и он обещал подумать.
В следующее воскресенье, облачившись в грубый черный костюм - в нем он выглядел намного хуже, чем в рваной рубахе и штанах, которые обычно носил, - он отправился в приходскую церковь к обедне и пристроился так, чтобы хорошенько разглядеть молодую женщину.
Вернувшись, он сказал матери, что согласен.
Итак, они поженились и поселились в крошечном белом домике, приютившемся среди виноградника.
Теперь Сальваторе был огромным, нескладным верзилой, он был высок и широкоплеч, но сохранил свою мальчишескую наивную улыбку и доверчивые ласковые глаза.
Держался он с поразительным благородством.
У Ассунты были резкие черты и угрюмое выражение лица, и она выглядела старше своих лет.
Но сердце у нее было доброе, и она была неглупа.
Меня забавляла чуть заметная преданная улыбка, которой она дарила своего мужа, когда он вдруг начинал командовать и распоряжаться в доме; ее всегда умиляла его кротость и нежность.
Но она терпеть не могла девушку, которая его отвергла, и, несмотря на добродушные увещевания Сальваторе, поносила ее последними словами.
У них пошли дети.
Жизнь была трудная.
В течение всего сезона Сальваторе вместе с одним из своих братьев каждый вечер отправлялся к месту лова.
Чтобы добраться туда, они шли на веслах не меньше шести или семи миль, и Сальваторе проводил там все ночи за ловлей каракатицы, выгодной для продажи.
Потом начинался долгий обратный путь: надо было успеть продать улов, чтобы первым пароходом его увезли в Неаполь.
Иногда Сальваторе трудился на винограднике - с раннего утра до тех пор, пока жара не загоняла его на отдых, а затем, когда становилось немного прохладнее, - дотемна.
Случалось и так, что ревматизм не давал ему работать, и тогда он валялся на берегу, покуривая сигареты, и всегда у него находилось для всех доброе словечко, несмотря на терзавшую его боль.
Иностранцы, приходившие купаться, говорили при виде его, что итальянские рыбаки - ужасные лодыри.
Иногда он приносил к морю своих ребятишек, чтобы выкупать их.
У него было два мальчика, и в то время старшему было три года, а младшему не исполнилось и двух лет.
Они ползали нагишом по берегу, и время от времени Сальваторе, стоя на камне, окунал их в воду.
Старший переносил это стоически, но малыш отчаянно ревел.
Руки у Сальваторе были огромные, каждая величиной с окорок, они были жестки и огрубели от постоянной работы; но когда он купал своих детей, он так осторожно держал их и так заботливо вытирал, что, честное слово, руки его становились нежными, как цветы.
Посадив голого мальчугана на ладонь, он высоко поднимал его, смеясь тому, что ребенок такой крошечный, и смех его был подобен смеху ангела.
В такие минуты глаза его были так же чисты, как глаза ребенка.
Я начал рассказ словами: интересно, удастся ли мне это сделать, и теперь я должен сказать, что именно я пытался сделать.
Мне было интересно, смогу ли я завладеть вашим вниманием на несколько минут, пока я нарисую для вас портрет человека, простого итальянского рыбака, у которого за душой не было ничего, кроме редчайшего, самого ценного и прекрасного дара, каким только может обладать человек.
Одному Богу известно, по какой странной случайности этот дар был ниспослан именно Сальваторе.
Лично я знаю одно: Сальваторе с открытым сердцем нес его людям, но, если бы он это делал не так неосознанно и скромно, многим наверняка было бы трудно его принять.
Если вы не догадались, что это за дар, я скажу вам: доброта, просто доброта.