Первые шесть недель Эшенден провел в санатории, не вставая с постели.
Он видел лишь доктора, наведывавшегося к нему утром и вечером, нянек, ухаживавших за ним, и горничную, приносившую ему еду.
Заболев туберкулезом, Эшенден обратился в Лондоне к специалисту-легочнику, и, поскольку в Швейцарию он по некоторым причинам поехать не мог, врач порекомендовал ему санаторий на севере Шотландии.
Но вот наступил долгожданный день — доктор разрешил Эшендену встать. После полудня няня помогла ему одеться и сойти вниз, на веранду, подложила под спину подушки, укутала пледами и предоставила ему наслаждаться солнечными лучами, струившимися с безоблачного неба.
Была середина зимы.
Санаторий стоял на вершине холма, откуда открывался широкий вид на заснеженные окрестности.
По всей веранде в шезлонгах лежали люди, одни тихо беседовали, другие читали.
То и дело кто-нибудь начинал задыхаться от кашля, а потом украдкой бросал взгляд на свой носовой платок.
Перед тем как уйти, няня заученно бодрым тоном обратилась к человеку, лежавшему в соседнем шезлонге.
— Вот, познакомьтесь, пожалуйста, с мистером Эшенденом, — сказала она.
А затем повернулась к Эшендену: — Это мистер Маклеод.
Он и мистер Кембл живут здесь дольше всех.
По другую сторону от Эшендена лежала красивая девушка, рыженькая, с ярко-голубыми глазами; она не была накрашена, но губы ее ярко алели, а на щеках играл румянец.
Это лишь подчеркивало необычайную белизну ее кожи.
Кожа у нее была восхитительная, хоть и ясно было, что эта нежная белизна — следствие тяжелой болезни.
Девушка была одета в меховое пальто и закутана в пледы, оставлявшие открытым только лицо, невероятно худое, до того худое, что нос, в сущности, совсем небольшой, все же казался крупноватым.
Она дружелюбно взглянула на Эшендена, но промолчала, а он, чувствуя себя неловко среди незнакомых людей, ждал, пока с ним заговорят.
— Вам сегодня, видно, в первый раз позволили встать? — осведомился Маклеод.
— Да.
— Где ваша комната?
Эшенден ответил.
— Маловата.
Я знаю здесь все комнаты.
Семнадцать лет я в санатории.
Моя комната самая удобная, и я имею на нее все права, можете не сомневаться.
Кембл старается выжить меня, сам хочет туда перебраться, но я и не подумаю уступить: с какой стати, я приехал на шесть месяцев раньше его.
Маклеод казался непомерно длинным в своем шезлонге; кожа его плотно обтягивала кости, щеки ввалились, а под впалыми висками и скулами легко угадывалась форма черепа; на изможденном лице с большим костлявым носом выделялись огромные глаза.
— Семнадцать лет — немалый срок, — заметил Эшенден, чтобы как-то поддержать разговор.
— Время летит быстро.
И мне здесь нравится.
Бывало, каждые год-два я уезжал отсюда на лето, но потом бросил.
Теперь мой дом тут.
Есть у меня брат и две сестры, но они обзавелись семьями, и я стал им в тягость.
Вот поживете здесь годик-другой, а потом захотите вернуться к нормальной жизни — и увидите, как трудно снова попасть в колею.
Старые друзья пошли своими дорогами, и у вас не осталось с ними ничего общего.
Везде какая-то сумасшедшая спешка.
Много шуму из ничего, вот что это такое.
Суета, толчея.
Нет, здесь куда спокойнее.
Я с места не двинусь, пока меня не вынесут отсюда ногами вперед.
Лондонский специалист сказал Эшендену, что если он некоторое время последит за своим здоровьем, то совершенно поправится, и теперь Эшенден с любопытством взглянул на Маклеода.
— Что вы делаете здесь целыми днями? — спросил он.
— Делаю?
Когда болеешь туберкулезом, забот целая куча, милейший.
Я меряю температуру, потом взвешиваюсь.
Потихоньку одеваюсь.
Завтракаю, читаю газеты и иду гулять.
Потом отдыхаю.
После второго завтрака играю в бридж и снова отдыхаю, потом обедаю.
Снова играю в бридж и ложусь спать.