К концу недели его, по-видимому, забыли.
Чиновник индийской службы занял его место за почетным столом, а Кембл переехал в комнату, о которой так давно мечтал.
— Теперь конец неприятностям, — сказал доктор Леннокс Эшендену.
— Трудно поверить, что мне столько лет приходилось терпеть жалобы и склоки этой пары… Право же, нужно иметь ангельское терпение, чтобы содержать санаторий.
И вот теперь, после того, как этот человек доставил мне столько беспокойства, он умер такой нелепой смертью и перепугал всех больных до потери сознания.
— Да, это было сильное ощущение, — сказал Эшенден.
— Он был пустой человек, но некоторые женщины ужасно расстроились.
Бедняжка мисс Бишоп выплакала все глаза.
— Мне кажется, что она единственная из всех оплакивала его, а не себя.
Но вскоре выяснилось, что один человек не забыл Маклеода.
Кембл бродил по санаторию, как собака, потерявшая хозяина.
Он не играл в бридж.
Не разговаривал.
Сомнений быть не могло: он тосковал по Маклеоду.
Несколько дней он не выходил из своей комнаты, даже в столовой не появлялся, а потом пошел к доктору Ленноксу и заявил, что эта комната нравится ему меньше, чем старая, и он хочет переехать обратно.
Доктор Леннокс вышел из себя, что случалось с ним редко, и ответил, что Кембл много лет приставал к нему с просьбой перевести его в эту комнату, так пусть теперь либо останется в ней, либо вовсе убирается из санатория.
Кембл вернулся к себе и погрузился в мрачное состояние.
— Отчего вы не играете на скрипке? — не выдержала наконец экономка.
— Уже недели две вас не слышно.
— Не хочу.
— Почему же?
— Мне это не доставляет больше удовольствия.
Раньше мне нравилось выводить Маклеода из себя.
Но теперь никому нет дела, играю я или нет.
Я никогда больше не буду играть.
И до самого отъезда Эшендена из санатория он ни разу не взял в руки скрипку.
Как ни странно, но после смерти Маклеода он потерял всякий вкус к жизни.
Не с кем стало ссориться, некого дразнить, пропал последний стимул, и не оставалось сомнений, что в самом скором времени он последует за своим недругом в могилу.
Но на Темплтона смерть Маклеода произвела совершенно иное впечатление, имевшее самые неожиданные последствия.
Он сказал Эшендену как всегда равнодушным тоном:
— А ведь это здорово — умереть, как он, в минуту своего торжества.
Не могу понять, почему все так опечалились.
Он провел здесь много лет, не так ли?
— Кажется, восемнадцать.
— По мне, такая игра не стоит свеч.
По мне, лучше уж разом взять свое, а потом будь что будет.
— Разумеется, все зависит от того, насколько вы дорожите жизнью.
— Да разве это жизнь?
Эшенден не нашел, что ответить.
Сам он надеялся выздороветь через несколько месяцев, но стоило взглянуть на Темплтона, и становилось ясно, что ему не поправиться.
На лице его уже проступила печать смерти.
— Знаете, что я сделал? — спросил Темплтон.
— Я предложил Айви стать моей женой.
Эшенден был поражен.
— Ну и что же она?
— Она, доброе сердечко, ответила, что это самое смешное предложение, какое ей только приходилось выслушивать, и я, должно быть, с ума сошел.
— Признайте, что она права.
— Конечно.
Но она согласилась выйти за меня замуж.
— Это безумие.