Это был веселый парень.
Он болтал о музыкальных ревю и кинозвездах; читал в газетах сообщения о футбольных матчах и состязаниях боксеров.
А потом юношу уложили в постель, и Эшенден больше его не видел.
Вызвали родственников, и через два месяца его не стало.
Он умер без жалоб.
Он понимал, что с ним происходит, не больше, чем какое-нибудь животное.
Несколько дней санаторием владело то же тягостное чувство, какое бывает в тюрьме после казни одного из заключенных; а потом словно по уговору, повинуясь инстинкту самосохранения, все выбросили мысль о юноше из головы: жизнь с ее неизменным распорядком, с питанием три раза в день, гольфом на миниатюрной площадке, принудительным отдыхом, ссорами и обидами, сплетнями и мелочными неприятностями пошла своим чередом.
Кембл, к ярости Маклеода, все так же пиликал на своей скрипке модную песенку и трогательную мелодию «Энни Лори». Маклеод все так же бахвалился своим искусством игры в бридж и сплетничал насчет здоровья и нравственности других.
Мисс Аткин все так же злословила.
Генри Честер все так же жаловался, что доктора уделяют ему мало внимания, и сетовал на судьбу, которая с ним, человеком праведной жизни, сыграла такую подлую шутку.
Эшенден все так же читал и со снисходительным любопытством наблюдал за причудами своих страдающих братьев.
Он сблизился с майором Темплтоном.
Темплтону было на вид немногим больше сорока, и в свое время он служил в королевской гвардии, но после войны ушел в отставку.
Человек весьма состоятельный, он стал жить в свое удовольствие.
В сезон он участвовал в скачках, в сезон стрелял куропаток, в сезон травил лис.
А когда все сезоны кончались, ехал в Монте-Карло.
Он рассказывал Эшендену, какие крупные суммы выигрывал и проигрывал в баккара.
Он был не прочь приволокнуться за женщинами и, если верить его рассказам, делал это не без успеха.
Он любил хорошо поесть и выпить.
Он знал по имени метрдотелей всех лучших лондонских ресторанов.
Он был членом полдюжины клубов.
Много лет он вел бесполезную, пустую жизнь самовлюбленного эгоиста, ту жизнь, которая в будущем, быть может, станет немыслима, но ему тем не менее жилось легко и беззаботно.
Однажды Эшенден полюбопытствовал, как бы поступил Темплтон, если бы можно было все начать сначала, и тот ответил, что поступил бы точно так же.
Это был интересный собеседник, веселый и беззлобно насмешливый, он скользил по поверхности явлений — не будучи способен на большее — легко, свободно и уверенно.
У него всегда находился комплимент для поблекших старых дев и шутка для вспыльчивых пожилых джентльменов, потому что хорошие манеры сочетались в нем с врожденной красотой души.
В легкомысленном мире людей, которые имеют больше денег, чем могут истратить, он чувствовал себя так же уверенно и свободно, как среди фешенебельных особняков Мэйфэра[2].
Он был из тех, кто всегда готов заключить пари, помочь другу или дать десятку нищему.
Пусть он сделал не так уж много добра, зато и зла сделал немного.
Баланс его жизни сводился к нулю.
Но общаться с ним было куда приятнее, чем со многими обладателями более цельных характеров и достойных качеств.
Теперь он был тяжело болен.
Он умирал и знал это.
Он относился к своему положению с такой же легкой улыбчивой беззаботностью, как и ко всему на свете.
Он порядком покутил на своем веку и ни о чем не жалеет, правда, ему здорово не повезло — схватил туберкулез, но черт возьми, никто не вечен: ведь с таким же успехом он мог погибнуть от вражеской пули или сломать себе шею, беря барьер.
Всю жизнь он придерживался правила: уплати проигрыш и забудь о нем.
За свои деньги он получил достаточно и теперь готов прикрыть лавочку.
Вся его жизнь была сплошным праздником, но всякий праздник рано или поздно кончается, и на другой день не имеет особого значения, уехал ли ты домой на рассвете или исчез, когда веселье было в разгаре.
В отношении морали он стоял ниже всех обитателей санатория, но зато один только он с искренней беспечностью принимал неизбежное.
Он открыто презирал смерть, предоставляя другим считать его легкомыслие неприличным или восхищаться его мужественным спокойствием.
Поселившись в санатории, он меньше всего предполагал, что здесь его ожидает такая любовь, какой он никогда в жизни не испытывал.
Романов у него было множество, но настоящего — ни одного. Он довольствовался благопристойно продажной любовью хористок и мимолетными связями с женщинами не слишком строгого нрава, которых встречал в знакомых домах.
Он всегда стремился избежать всякой привязанности, которая угрожала бы его свободе.
Его единственной целью в жизни было — получить возможно больше удовольствия, и там, где дело касалось женщин, бесконечное разнообразие его вполне устраивало и ничуть не смущало.
К женщинам его влекло постоянно.
Даже с пожилыми дамами он не мог разговаривать без ласкового блеска в глазах и нежности в голосе.
Он готов был на все, лишь бы угодить им.
Они знали об этой его слабости, были приятно польщены и испытывали к нему безотчетное доверие, совершенно, впрочем, неоправданное.
Однажды он обронил замечание, поразившее Эшендена своей проницательностью.
— Всякий мужчина, знаете ли, может добиться женщины, это невелика хитрость; но только мужчина, уважающий женщину, может расстаться с ней, не унижая ее.
За Айви Бишоп он начал ухаживать просто в силу привычки.