Священники ползли по зеленому склону холма, как черные мухи.
Судя по всему, они беседовали и не замечали, куда идут; но шли они в самый дикий и тихий угол Луга.
Преследователям пришлось принимать те недостойные позы, которые принимает охотник, выслеживающий дичь: они перебегали от дерева к дереву, крались и даже ползли по густой траве.
Благодаря этим неуклюжим маневрам охотники подошли совсем близко к дичи и слышали уже голоса, но слов не разбирали, кроме слова «разум», которое повторял то и дело высокий детский голос.
Вдруг путь им преградили заросли над обрывом; сыщики потеряли след и плутали минут десять, пока, обогнув гребень круглого, как купол, холма, не увидели в лучах заката прелестную и тихую картину.
Под деревом стояла ветхая скамья; на ней сидели, серьезно беседуя, священники.
Зелень и золото еще сверкали у темнеющего горизонта, сине-зеленый купол неба становился зелено-синим, и звезды сверкали ярко, как крупные бриллианты.
Валантэн сделал знак своим помощникам, подкрался к большому ветвистому дереву и, стоя там в полной тишине, услышал наконец, о чем говорили странные священнослужители.
Он слушал минуту-другую, и бес сомнения обуял его.
А что, если он зря затащил английских полисменов в дальний угол темнеющего парка?
Священники беседовали именно так, как должны беседовать священники, — благочестиво, степенно, учено о самых бестелесных тайнах богословия.
Маленький патер из Эссекса говорил проще, обратив круглое лицо к разгорающимся звездам. Высокий сидел, опустив голову, словно считал, что недостоин на них взглянуть.
Беседа их была невинней невинного; ничего более возвышенного не услышишь в белой итальянской обители или в черном испанском соборе.
Первым донесся голос отца Брауна: — …то, что имели в виду средневековые схоласты, когда говорили о несокрушимости небес.
Высокий священник кивнул склоненной головой.
— Да, — сказал он, — безбожники взывают теперь к разуму. Но кто, глядя на эти мириады миров, не почувствует, что там, над нами, могут быть Вселенные, где разум неразумен?
— Нет, — сказал отец Браун, — разум разумен везде.
Высокий поднял суровое лицо к усеянному звездами небу.
— Кто может знать, есть ли в безграничной Вселенной…— снова начал он.
— У нее нет пространственных границ, — сказал маленький и резко повернулся к нему, — но за границы нравственных законов она не выходит.
Валантэн сидел за деревом и молча грыз ногти.
Ему казалось, что английские сыщики хихикают над ним — ведь это он затащил их в такую даль, чтобы послушать философскую чушь двух тихих пожилых священников.
От злости он пропустил ответ высокого и услышал только отца Брауна.
— Истина и разум царят на самой далекой, самой пустынной звезде.
Посмотрите на звезды.
Правда, они как алмазы и сапфиры?
Так вот, представьте себе любые растения и камни.
Представьте алмазные леса с бриллиантовыми листьями.
Представьте, что луна — синяя, сплошной огромный сапфир.
Но не думайте, что все это хоть на йоту изменит закон разума и справедливости.
На опаловых равнинах, среди жемчужных утесов вы найдете все ту же заповедь:
«Не укради». Валантэн собрался было встать — у него затекло все тело — и уйти потише; в первый раз за всю жизнь он сморозил такую глупость.
Но высокий молчал как-то странно, и сыщик прислушался.
Наконец тот сказал совсем просто, еще ниже опустив голову и сложив руки на коленях:
— А все же я думаю, что другие миры могут подняться выше нашего разума.
Неисповедима тайна небес, и я склоняю голову.
— И, не поднимая головы, не меняя интонации, прибавил: — Давайте-ка сюда этот крест.
Мы тут одни, и я вас могу распотрошить, как чучело.
Оттого что он не менял ни позы, ни тона, эти слова прозвучали еще страшнее.
Но хранитель святыни почти не шевельнулся; его глуповатое лицо было обращено к звездам.
Может быть, он не понял или окаменел от страха.
— Да, — все так же тихо сказал высокий, — да, я Фламбо.
— Помолчал и прибавил: — Ну, отдадите вы крест?
— Нет, — сказал Браун, и односложное это слово странно прозвенело в тишине.
И тут с Фламбо слетело напускное смирение.
Великий вор откинулся на спинку скамьи и засмеялся негромко, но грубо.
— Не отдадите! — сказал он. — Еще бы вы отдали!
Еще бы вы мне его отдали, простак-холостяк!
А знаете, почему?
Потому что он у меня в кармане.