В Денвере Балтиморский экспресс брали с бою.
В одном из вагонов удобно и даже с комфортом, как свойственно бывалым пассажирам, устроилась очень хорошенькая, изысканно одетая девушка.
Среди тех, кто только что сел в поезд, были двое, оба молодые, один — красивый, с дерзким, открытым лицом и такой же повадкой; другой — озабоченный, угрюмый, грузноватого телосложения, просто одетый.
Они были пристегнуты друг к другу наручниками.
Двое двинулись по вагону, где незанятой оставалась лишь скамья напротив хорошенькой пассажирки.
Сюда, к ней лицом, но против движения поезда, и сели неразлучные двое.
Взгляд девушки, чужой, равнодушный, скользнул по ним мимоходом, и вдруг на ее лице расцвела прелестная улыбка, круглые щеки зарделись нежным румянцем, она протянула вперед маленькую руку в серой перчатке.
Первые же звуки ее голоса, грудного, мелодичного и уверенного, возвестили о том, что, когда его владелица говорит, ее слушают и она к этому привыкла.
— Что ж, мистер Истон, если вам угодно, чтобы я заговорила первой, извольте.
Вы нарочно не узнаете старых друзей, если встречаетесь с ними на Западе?
Услышав ее голос, тот, что помоложе, встрепенулся, секунду помедлил, как бы преодолевая легкое замешательство, но тут же справился с собой и схватил левой рукой протянутую руку.
— Как не узнать, — сказал он с усмешкой. — Мисс Фэрчайлд!
Прошу извинить, что здороваюсь левой рукой, правая в настоящую минуту занята другим.
Он чуть приподнял правую руку, скованную блестящим «браслетом» на запястье с левой рукой его спутника.
Радость в глазах девушки медленно угасла, сменяясь ужасом и недоумением.
Румянец сошел с ее щек.
Рот приоткрылся огорченно и разочарованно.
Истон, словно наблюдая что-то забавное, коротко засмеялся и собрался было заговорить опять, но его опередил второй.
Все это время острые, смышленые глаза угрюмого пассажира исподтишка следили за выражением ее лица.
— Вы уж простите, мисс, что я к вам обращаюсь, только я вижу, вы знакомы с шерифом.
Так, может, попросили бы, пусть замолвит за меня словечко, когда прибудет в тюрьму. Он вам не откажет, а мне все же будет послабление.
Он ведь сажать меня везет, в Леве-нуэрт.
На семь лет, за подлог.
— Ах вот что! — сказала пассажирка, глубоко вздохнув, и лицо ее опять порозовело.
— Вот чем вы тут занимаетесь!
Стали шерифом?
— Мисс Фэрчайлд, милая, надо же мне было чем-то заняться, — спокойно сказал Истон.
— Деньги имеют свойство улетучиваться сами по себе, а за теми, с кем вы и я водили знакомство в Вашингтоне, без денег не угнаться.
Подвернулся случай на Западе, вот я и… конечно, шерифу далековато до посла, но все же…
— А посол у нас больше не бывает, — с живостью отозвалась девушка.
— И незачем ему вообще было к нам ездить.
Вы могли бы знать это.
Ну а вы теперь, значит, заправский герой Дикого Запада, скачете верхом, стреляете, и на каждом шагу вас подстерегают опасности.
Да, в Вашингтоне живут по-другому.
А вас там многим не хватало в кругу старых знакомых.
Глаза девушки, чуть расширясь, снова зачарованно устремились к сверкающим наручникам.
— Вы насчет них не сомневайтесь, мисс, — сказал второй.
— Шерифы всегда пристегивают к себе арестантов наручниками, чтобы не сбежали.
Мистер Истон свое дело знает.
— Скоро ли вас ждать обратно в Вашингтон? — спросила пассажирка.
— Боюсь что не скоро, — сказал Истон.
— Видно, кончились для меня беззаботные деньки.
— Мне страшно нравится на Западе, — без всякой связи с предыдущим сказала девушка.
Глаза у нее мягко светились.
Она отвела их к вагонному окну.
Она заговорила прямо и просто, без гладких оборотов, предписанных воспитанием и правилами хорошего тона: — Мы с мамой прожили это лето в Денвере.
Неделю назад она уехала домой, потому что прихворнул отец.
Я прекрасно могла бы жить на Западе.
По-моему, здешний воздух очень полезен для здоровья.
И не в деньгах счастье.