Ты по достоинству где-то между козырным валетом и тройкой.
Уэб Игер вздохнул и поднял с пола ремень от чехла своего винчестера.
— Я возвращаюсь сегодня на ранчо, — сказал он безучастно.
— Утром мне надо отправить гурт быков в Сан-Антонио.
— До Сухого озера я тебе попутчик, — сообщил Бэлди.
— В моем лагере в Сан-Маркос согнали скот и отбирают двухлеток.
Оба companeros[1] сели на лошадей и зарысили прочь от маленького железнодорожного поселка, где в это утро утоляли жажду.
У Сухого озера, где их пути расходились, они остановили лошадей, чтобы выкурить по прощальной папиросе.
Много миль они проехали молча, и тишину нарушали лишь дробь копыт о примятую мескитовую траву и потрескивание кустарника, задевавшего за деревянные стремена.
Но в Техасе разговоры редко бывают связными.
Между двумя фразами можно проехать милю, пообедать, совершить убийство, и все это без ущерба для развиваемого тезиса.
Поэтому Уэб без всяких предисловий добавил кое-что к разговору, который завязался десять миль назад.
— Ты сам помнишь, Бэлди, что Санта не всегда была такая самостоятельная.
Ты помнишь дни, когда старик Мак-Аллистер держал нас на расстояние и как она давала мне знать, что хочет видеть меня.
Старик Мак-Аллистер обещал сделать из меня дуршлаг, если я подойду к ферме на ружейный выстрел.
Ты помнишь знак, который, бывало, она посылала мне… сердце и в нем крест.
— Я-то? — вскричал Бэлди с хмельной обидчивостью.
— Ах ты, старый койот!
Помню ли?
Да знаешь ли ты, проклятая длиннорогая горлица, что все ребята в лагере знали эти ваши иероглифы?
«Желудок с костями крест-накрест» — вот как мы называли их.
Мы всегда примечали их на поклаже, которую нам привозили с ранчо.
Они были выведены углем на мешках с мукой и карандашом на газетах… А как-то я видел такую штуку, нарисованную мелом на спине нового повара, которого прислал с ранчо старик Мак-Аллистер. Честное слово!
— Отец Санты, — кротко объяснил Уэб, — взял с нее обещание, что она не будет писать мне и передавать поручений.
Вот она и придумала этот знак «сердце и крест».
Когда ей не терпелось меня увидеть, она ухитрялась отмечать этим знаком что придется, лишь бы попалось мне на глаза.
И не было случая, чтобы, приметив этот знак, я не мчался в ту же ночь на ранчо.
Я встречался с нею в той рощице, что позади маленького конского корраля.
— Мы знали это, — протянул Бэлди, — только виду не подавали.
Все мы были за вас.
Мы знали, почему ты в лагере держишь коня всегда наготове.
И когда мы видели «желудок с костями», расписанные на повозке, мы знали, что старику Пинто придется в эту ночь глотать мили вместо травы.
Ты помнишь Скэрри… этого ученого объездчика? Ну, парня из колледжа, который приехал на пастбище лечиться от пьянства.
Как завидит Скэрри на чем-нибудь это клеймо «приезжай к своей милке», махнет, бывало, рукой вот таким манером и скажет:
«Ну, нынче ночью наш приятель Леандр опять доплывет через Геллиспункт».
— В последний раз, — сказал Уэб, — Санта послала мне знак, когда была больна.
Я заметил его сразу, как только вернулся в лагерь, и в ту ночь сорок миль прогнал Пинто галопом.
В рощице ее не было.
Я пошел к дому, и в дверях меня встретил старик Мак-Аллистер.
— Ты приехал, чтобы быть убитым? — говорил он.
— Сегодня не выйдет.
Я только что послал за тобой мексиканца.
Санта хочет тебя видеть.
Ступай в эту комнату и поговори с ней.
А потом выходи и поговоришь со мной.
Санта лежала в постели сильно больная.
Но она вроде как улыбнулась, и наши руки сцепились, и я сел возле кровати как был — грязный, при шпорах, в кожаных штанах и тому подобном.
— Несколько часов мне чудился топот копыт твоей лошади, Уэб, — говорит она.
— Я была уверена, что ты прискачешь.
Ты увидел знак? — Шепчет она: