— О, какое придется, лишь бы можно было выходить в нем на улицу.
— Хорошо, — с улыбкой сказал Герствуд, но при этом подумал, что для его финансов было бы лучше, если бы она воздержалась от покупки.
На следующий день об этом больше не упоминалось, но на третий день утром Герствуд осведомился:
— Ты уже купила себе платье?
— Нет еще, — ответила Керри.
Герствуд помолчал, как будто что-то соображая, а затем сказал:
— Ты не можешь повременить несколько дней с этой покупкой?
— Могу, — ответила Керри, еще не уловив, к чему он клонит, так как Герствуд никогда не давал ей повода думать о денежных затруднениях.
— Но почему? — поинтересовалась она.
— Видишь ли, я вложил все наличные деньги в дело и пока что очень стеснен в средствах.
Но я надеюсь в самом ближайшем времени вернуть весь вложенный капитал.
— Ах, вот оно что! — воскликнула Керри.
— Ну, конечно, дорогой!
Почему же ты мне раньше не сказал об этом?
— Раньше в этом не было необходимости, — ответил Герствуд.
Согласившись с такой готовностью, Керри все же не преминула отметить какое-то сходство между словами Герствуда и отговорками Друэ, все время собиравшегося покончить с каким-то дельцем.
Это была лишь мимолетная мысль, и все же она положила начало чему-то новому.
Керри начала несколько иначе смотреть на Герствуда.
Мало-помалу стали накопляться и другие мелочи такого же рода, которые в общей сложности явились для Керри большим откровением.
Она вовсе не была глупа.
К тому же два человека, прожив долгое время под одним кровом, не могут не узнать друг друга.
Беспокойство одного открывается другому, независимо от того, желает он сознаться в нем или нет.
Воздух насыщен тревогой, и мрачное настроение говорит само за себя.
Герствуд по-прежнему хорошо одевался, но костюмы его были все те же, что он носил еще в Канаде.
Керри заметила, что он не обновлял своего крайне скромного гардероба.
От нее не укрылось и то, что он весьма редко предлагал ей какие-либо развлечения, что он ни разу не похвалил ее кулинарных способностей и как будто с головой ушел в свое дело.
Это был уже не тот беспечный, щедрый, богатый Герствуд, которого она знала в Чикаго.
Перемена была столь разительна, что не могла оставаться незамеченной.
Вскоре Керри почувствовала и другую перемену — он перестал делиться с ней своими мыслями.
Он стал скрытным и советовался лишь с самим собою.
Ей приходилось самой расспрашивать его о всяких мелочах, а это весьма неприятно для каждой женщины.
Иногда сильная любовь вынуждает мириться с этим, но только мириться, не больше.
А там, где сильной любви нет, напрашиваются более определенные, но весьма неутешительные выводы.
Герствуд же отважно боролся с затруднениями, которые возникли у него на новом пути.
Он был достаточно умен, чтобы понимать, какую огромную ошибку он совершил, и ценить то немногое, чего он добился сейчас, однако час за часом и день за днем он невольно сравнивал свое нынешнее жалкое и шаткое положение с прежней солидной обеспеченностью.
Кроме того, его постоянно мучил страх встретить кого-нибудь из прежних приятелей. Этот страх особенно усилился после одной неприятной встречи, которая произошла вскоре по прибытии Герствуда в Нью-Йорк.
Он шел по Бродвею и вдруг увидел, что навстречу ему идет знакомый.
Притворяться и делать вид, будто он не узнал чикагца, было уже поздно.
Они успели обменяться взглядами, и было слишком ясно, что оба узнали друг друга.
Знакомый, представитель крупной чикагской фирмы, счел своим долгом остановиться.
— Ну, как живете? — спросил он, протягивая Герствуду руку, но ни в интонации его, ни в жесте не было ничего похожего на искренний интерес.
— Благодарю вас, хорошо, — ответил Герствуд, не менее смущенный, чем тот.
— А вы как?
— Ничего. Я приехал кое-что закупить для фирмы.
А вы что же, теперь живете здесь постоянно?
— Да, — ответил Герствуд.
— У меня свое дело на Уоррен-стрит.
— Вот как!
Очень рад слышать.
Как-нибудь загляну к вам.