Она подмечала каждую мелочь окружавшей их обстановки, вплоть до подобострастных поклонов официантов, за которые так охотно платят американцы.
Выражение лица метрдотеля, пододвигавшего каждому по очереди стул, и жест, которым он приглашал сесть, — уже одно это стоило несколько долларов!
Едва они уселись, на сцену выступила излюбленная богатыми американцами показная, расточительно-дорогая и нездоровая гастрономия — предмет изумления и недоумения всего культурного мира.
Пространное меню предлагало вниманию посетителей бесконечное разнообразие всяких блюд, которых хватило бы на прокорм целой армии, а цены сразу показывали, что думать о благоразумных тратах более чем смешно. Десятки разных супов от пятидесяти центов до доллара за порцию, сорок сортов устриц, по шестьдесят центов за полдюжины, закуски, рыбные и мясные блюда, — и все по таким ценам, что простому смертному вполне достаточно было бы этой суммы, чтобы заплатить за ночлег в приличном отеле.
Доллар пятьдесят и два доллара наиболее часто встречались в этом изящно отпечатанном прейскуранте.
Конечно, Керри заметила это, и, увидев цену жареного цыпленка, она вдруг вспомнила другое меню и другой день, когда она впервые обедала в хорошем ресторане в обществе Друэ.
Это воспоминание мелькнуло на миг, точно грустная мелодия забытой песни, и тотчас же исчезло.
Но даже в этот краткий миг она успела увидеть другую Керри — бедную, голодную, потерявшую всякое мужество, для которой Чикаго был холодным, неприступным миром, где она бродила в тщетных поисках работы.
Стены зала представляли собой зеленовато-голубые прямоугольники в пышных золоченых рамах с замысловатой лепкой по углам: над фруктами и цветами из гипса безмятежно витали жирные купидоны.
По потолку раскинулся сложнейший золотой узор, сходившийся в центре к бросавшей целый сноп огней люстре из электрических лампочек, перемежающихся со сверкающими призмами и золочеными гипсовыми подвесками.
Паркет, вощенный и натертый, был красноватого оттенка; куда ни посмотри — всюду зеркала, высокие, светлые, с граненой кромкой; зеркала отражали мебель, лица, огни — десятки и сотни раз.
Столики сами по себе не представляли ничего особенного, но на скатерти и на салфетках красовалось «Шерри», на серебре — «Тиффани», на фарфоре — «Хэвиленд», а маленькие лампочки под красными абажурами на каждом столике отбрасывали розовый свет на лица, на туалеты и на стены и удивительно украшали зал.
Официанты придавали ресторану еще большую элегантность и изысканность своей манерой кланяться, бесшумно приходить и уходить, обмахивать столик и ставить тарелки.
Каждому гостю они оказывали исключительное внимание. Слегка согнувшись, склонив голову набок и отставив локти, официант повторял за гостем:
— Черепаший суп, так.
Одну порцию, слушаю.
Устрицы, полдюжины, так.
Спаржа, слушаю.
Оливки…
Та же процедура повторилась бы с каждым в отдельности, если бы Вэнс не заказал сразу для всех, предварительно выслушав советы и пожелания каждого.
Керри, широко раскрыв глаза, смотрела на собравшееся в зале общество.
Так вот она, жизнь нью-йоркского высшего света!
Вот как проводят богатые люди дни и вечера!
Ее бедный маленький ум не мог не распространять отдельные увиденные ею сцены на все общество.
Каждая шикарная леди, должно быть, днем бывает среди толпы на Бродвее или в театре, а вечером в ресторане.
Она, должно быть, окружена роскошью и блеском, у подъезда ее ожидает экипаж с лакеем у дверцы. А ей, Керри, это не дано.
За два долгих года она ни разу не была в таком месте, как это.
Зато Вэнс был здесь в своей стихии, как был бы и Герствуд в прежние дни.
Не стесняясь ценами, он заказал суп, устрицы, жаркое, гарнир и потребовал также несколько бутылок вина, которые официант поставил возле столика в плетеной корзинке.
Эмс довольно равнодушно разглядывал толпу, повернувшись к Керри в профиль.
У него было красивое лицо: высокий лоб, довольно крупный нос и мужественный подбородок.
Рот, тоже большой, но хорошей формы, свидетельствовал о доброте, темно-каштановые волосы были разделены сбоку пробором.
Керри угадывала в нем что-то мальчишеское, и все-таки это был вполне взрослый человек.
— Знаете, — сказал вдруг Эмс, поворачиваясь к ней после довольно долгого задумчивого молчания, — мне иногда кажется, что стыдно тратить столько денег подобным образом.
Керри взглянула на него, слегка удивленная его серьезным тоном.
Этот человек, по-видимому, задумывался о вещах, которые ей никогда не приходили в голову.
— Почему же? — спросила она, заинтересованная его словами.
— Потому что здесь платят больше, чем все это на самом деле стоит.
Платят за показной шик.
— А я не понимаю, почему бы людям не тратить деньги, если они у них есть, — сказала миссис Вэнс.
— Во всяком случае, это никому не приносит вреда, — поддержал ее Вэнс. Он все еще изучал меню, хотя уже передал официанту обильный заказ.
Эмс опять смотрел в сторону, и Керри снова загляделась на него.
Ей казалось, что этот молодой человек думает о странных вещах.
Было что-то мягкое во взгляде, каким он обводил ресторан.
— Взгляните-ка на туалет вон той женщины, — сказал он, вновь поворачиваясь к Керри и легким кивком указывая направление.
— Где? — спросила Керри, следя за его взглядом.
— Вон там, в углу, довольно далеко от нас.
Вы видите ее брошку?
— Боже, какая огромная! — воскликнула Керри.
— Я давно не видел такого безвкусного нагромождения бриллиантов, — сказал Эмс.