В росте делового человека есть много общего с его физическим ростом.
Либо он становится сильнее, здоровее и мудрее, как юноша на пороге зрелости, либо — слабее, дряхлее и пассивнее, как зрелый муж, приближающийся к старости.
Других состояний не существует.
Бывают периоды, когда прерывается юношеское накопление сил и чувствуется (мы говорим о человеке средних лет) тенденция к упадку, — когда оба процесса почти уравновешивают друг друга и мало проявляются вовне.
Но проходит некоторое время, и весы перетягивают в сторону могилы: сначала медленно, потом все быстрее, пока нисходящий процесс не достигнет полного развития.
То же самое часто происходит с состоянием богатого человека.
Если прирост капитала не прекращается, если никогда не наступает период равновесия доходов и расходов, то не будет и краха.
В наши дни богачи нередко спасают свои состояния благодаря умению привлечь к себе на службу молодые умы.
Эти молодые умы заинтересованы в прочности состояния, как если бы оно было бы их собственным, и потому прилагают все старания, чтобы оно постоянно возрастало.
Если бы каждый богач должен был сам заботиться о своем состоянии и при этом дожил бы до глубокой старости, то оно растаяло бы, как и сила и воля его владельца.
И сам он и все, чем он владел, превратилось бы в прах и было бы развеяно ветрами на все четыре стороны.
Но теперь проследим, как нарушается параллельность судеб человека и его капитала.
Состояние, как и человек, представляет собою организм, которому уже не хватает ума и сил одного своего владельца.
Кроме молодых умов, заинтересованных крупным заработком, у него появляются еще союзники — молодые силы, которые поддерживают его существование, когда силы и ум владельца начинают иссякать.
Состояние может сохраниться при росте и развитии сообщества или государства.
Оно станет необходимым в этом процессе развития, если связано с производством чего-то такого, на что растет спрос.
И тогда отпадает необходимость в попечениях владельца.
Тогда требуется не столько дальновидность, сколько управление.
Человек начинает угасать, а спрос на его богатства не падает или даже возрастает, и, в чьи бы руки это состояние фактически ни перешло, оно продолжает существовать.
Поэтому некоторые владельцы порой не замечают спада своих способностей.
И только в тех случаях, когда они вдруг лишаются богатства или успеха, они убеждаются, что теперь уж не способны действовать, как прежде.
Герствуд, попав в новые условия, мог бы заметить, что он уже немолод.
Если он этого не видел, то лишь потому, что находился в состоянии такого равновесия, когда постепенное ухудшение происходит незаметно.
Не привыкший рассуждать или разбираться в самом себе, Герствуд не мог постичь той перемены, которая происходила в его сознании, а стало быть, и в теле, но он ощущал подавленность.
Постоянно сравнивая свое прежнее положение с нынешним, Герствуд пришел к выводу, что его жизнь изменилась к худшему, а это влекло за собой мрачное или, по крайней мере, угнетенное настроение.
Экспериментальным путем доказано, что длительная подавленность порождает в крови особые яды — катастаты, тогда как благодетельные чувства радости и удовольствия способствуют выделению полезных химических веществ — анастатов.
Яды, возникающие от самобичевания, вредят организму и часто вызывают заметное физическое разрушение.
Вот это и происходило теперь с Герствудом.
С течением времени это сказалось на его характере.
Взгляд потерял былую живость и проницательность, походка стала не так тверда и уверенна, как раньше, а хуже всего было то, что Герствуд без конца думал, думал и думал.
Его новые знакомые не были знаменитостями.
Это были люди более низкого уровня, которых интересовали более низменные и грубые удовольствия.
Их общество не могло радовать его так, как радовало когда-то общество элегантных завсегдатаев чикагского бара.
Да, ему ничего не оставалось, кроме бесконечных и бесплодных размышлений.
Мало-помалу желание приветствовать посетителей заведения на Уоррен-стрит, ублажать их, создавать для них атмосферу уюта покинуло Герствуда.
И мало-помалу он стал понимать значительность брошенного им места.
В свое время там, на Адамс-стрит, то, что он делал, не казалось ему таким уж чудесным.
Как легко, думал он тогда, подняться по службе, зарабатывать на все необходимое и иметь еще свободные деньги, но как далеко позади теперь все это было!
Герствуд начал смотреть на свое прошлое, как на город, окруженный стеной.
У ворот стоит стража.
Внутрь пройти нельзя.
А те, кто внутри, не выказывают желания выйти и посмотреть, кто ты такой.
Им так весело, что они забывают о тех, кто за воротами, а он — он был за воротами.
Каждый день он читал в вечерних газетах о том, что происходило на территории неприступного города.
В заметках о лицах, отплывавших в Европу, он встречал имена видных посетителей своего старого бара.
В столбцах, посвященных театру, он неоднократно видел сообщения об успехах людей, которых он хорошо знал.
Все эти люди, наверное, развлекались так же, как и раньше.
Пульмановские вагоны возили их по всей стране, газеты в лестных заметках упоминали их имена, роскошные вестибюли отелей и сверкающие залы ресторанов удерживали их внутри обнесенного стенами города.
Все люди, которых он знал, с которыми он еще так недавно чокался, — видные люди, а он… он забыт.
Кто такой мистер Уилер?