Чем неблагоприятнее были обстоятельства, тем больше привлекала Керри та, другая, жизнь, вкус которой она уже успела узнать.
И вот нищета грозит окончательно забрать ее в свои лапы и навсегда отдалить от нее мир мечтаний, который станет для нее недоступен, как небо, к которому нищий Лазарь тщетно воздевает руки.
Вместе с тем то, что она узнала от Эмса о высоких идеалах, глубоко запало ей в душу.
Сам Эмс ушел из ее жизни, но в ушах Керри звучали его слова о том, что деньги еще не все в жизни, что в мире есть много ценного, о чем Керри не имеет и представления, что театр — великое искусство и что читала она до сих пор только вздор.
Этот человек был сильный и честный, гораздо сильнее и лучше Герствуда и Друэ. Ей не хотелось сознаваться даже самой себе, но разница между ними была мучительной.
Она намеренно закрывала на это глаза.
В последние три месяца существования бара на Уоррен-стрит Герствуд частенько отлучался с работы и рыскал по газетным объявлениям.
Это были безрадостные поиски. Нужно было что-то найти — и как можно скорее, иначе придется тратить на жизнь те последние несколько сот долларов, которые останутся после закрытия бара. А тогда уже нечего будет вкладывать в дело и придется искать службу.
Все, что в газетах попадалось по части баров, было либо слишком дорого, либо слишком уж мизерно.
Надвигалась зима, газеты предвещали застой в делах, и, судя по общему настроению, наступали трудные времена.
Терзаемый заботами, Герствуд стал замечать и чужие невзгоды.
Сообщения о том, что обанкротилась такая-то фирма, что там-то обнаружили голодающую семью или подняли на улице человека, умиравшего от истощения, — все это останавливало теперь внимание Герствуда, когда он пробегал глазами утренние газеты.
Газета «Уорлд» выступила однажды с сенсационным известием:
«Зимою в Нью-Йорке будет восемьдесят тысяч безработных». Герствуда как ножом по сердцу полоснули эти слова.
«Восемьдесят тысяч! — думал он.
— Какой ужас!»
Для Герствуда такие мысли были весьма необычны.
В дни его преуспеяния все в мире шло как будто благополучно.
Подобные сообщения ему случалось видеть и на столбцах чикагской «Дейли ньюс», но он никогда не обращал на них внимания.
Теперь же эти вести казались ему серыми тучами, обложившими в ясную погоду горизонт.
Они грозили закрыть собою все небо и омрачить дальнейшую жизнь Герствуда.
Чтобы сколько-нибудь подбодрить себя, он порою мысленно восклицал:
«Э, зачем так тревожиться?
Ведь я еще не вышел из игры, у меня еще полтора месяца впереди!
А на худой конец сбережений все же хватит на полгода».
Как ни странно, но сейчас, преисполненный тревоги за будущее, Герствуд часто возвращался в думах к жене и детям.
В первые три года он по возможности избегал этих мыслей.
Он ненавидел миссис Герствуд и отлично обходился без нее.
Да ну ее!
Он еще выбьется на дорогу!
Но теперь, когда фортуна повернулась к нему спиной, он все чаще и чаще стал задумываться над тем, что поделывает жена, как живут его сын и дочь.
Им-то, наверное, так же хорошо, как и раньше. Вероятно, они занимают тот же уютный дом и пользуются его, Герствуда, добром!
«Черт возьми! Ну разве не возмутительно, что все досталось им? — часто негодовал он.
— Что же такое я сделал в конце концов?»
Оглядываясь на прошлое и разбираясь в событиях, которые привели его к похищению денег, Герствуд теперь находил для себя смягчающие обстоятельства.
Что он сделал особенного? Почему он оказался выброшенным за борт? Откуда все эти напасти?
Казалось, только вчера он был состоятельным человеком и жил в полном комфорте.
И вдруг у него все вырвали из рук.
«Уж она-то, во всяком случае, не заслужила того добра, что ей досталось от меня! — думал он, вспоминая про жену.
— Если бы люди знали правду, все единодушно решили бы, что я ничего особенного не сделал».
Из этого вовсе не следует, что у Герствуда было желание изложить кому-нибудь все факты.
Это было лишь стремлением морально оправдать себя в собственных глазах. В борьбе с надвигавшейся нуждой ему необходимо было сознавать себя честным человеком.
Однажды под вечер, недель за пять до закрытия бара на Уоррен-стрит, Герствуд отправился по трем или четырем объявлениям, которые он нашел в
«Геральде».
Один бар находился на Голд-стрит. Герствуд доехал до этого места, но даже не вошел внутрь.
Это был простой кабак, до того жалкий, что ему стало противно.
В другом месте, на Бауэри, он нашел красиво обставленный бар.
Здесь, неподалеку от Грэнд-стрит, был расположен целый ряд подобных заведений.
Три четверти часа Герствуд беседовал о своем вступлении в товарищество с владельцем бара, который утверждал, что решил взять компаньона только из-за слабого здоровья.
— Сколько же потребуется денег, чтобы приобрести половинную долю? — спросил Герствуд. Он прекрасно знал, что располагает самое большее семьюстами долларами.