Опять его затруднения и тревоги растворились в газетных заметках, которыми он жадно упивался.
Следующий день оказался еще более тягостным, так как Герствуд не мог придумать, куда бы ему пойти.
Все, что он видел в отделе объявлений (а читал он их до десяти часов утра), не подходило ему.
Герствуд чувствовал, что отправиться на поиски необходимо, но уже самая мысль об этом вызывала в нем содрогание.
Куда же идти?
— Не забудь оставить мне денег на хозяйство, — спокойно сказала Керри.
У них было заведено, что он каждую неделю выдавал ей двенадцать долларов на хозяйство.
Услышав слова Керри, Герствуд подавил легкий вздох и полез в карман за кошельком.
И страх снова охватил его.
Он все черпает и черпает из своего скудного запаса, а поступлений — никаких!
«Боже, — сказал он про себя. — Так дальше не может продолжаться».
Однако Керри он ничего не сказал.
Та и сама чувствовала, что напоминание о деньгах расстроило его.
Вскоре каждый расход будет равносилен катастрофе.
«Но чем же я виновата? — со своей стороны, спрашивала она себя.
— Почему я должна так мучиться?»
Герствуд вышел и снова направился к Бродвею.
Нужно было придумать, куда идти.
Но вскоре он очутился у «Грэнд-отеля» на Тридцать первой улице.
В этом отеле был чрезвычайно уютный вестибюль.
Герствуд продрог, так как прошел пешком около двадцати кварталов.
«Надо зайти в парикмахерскую», — решил он.
Таким образом, он нашел повод посидеть здесь после бритья.
Опять время потянулось бесконечно медленно, и Герствуд рано вернулся домой. Так продолжалось несколько дней. Каждый раз его терзала мысль о необходимости искать работу, и каждый раз отвращение к этим поискам, уныние и стыд гнали его в отель, где он часами просиживал без дела.
А потом три дня подряд свирепствовала снежная буря, и Герствуд вовсе не выходил из дому.
Началось с того, что однажды под вечер повалил большими рыхлыми хлопьями снег.
Утром он все еще падал, но подул сильный ветер, и газеты предупреждали о надвигающемся буране.
Сидя в столовой у окна, Герствуд смотрел на устилавший улицу мягкий белый покров.
— Я, пожалуй, сегодня не пойду в город, — сказал он за завтраком Керри.
— В газетах пишут, что будет метель.
— Мне сегодня опять не привезли угля, — сказала Керри, заказывавшая топливо мешками.
— Я пойду и узнаю, в чем дело, — вызвался Герствуд, впервые предлагая ей свою помощь. Его услужливость объяснялась тем, что он хотел как-то оправдать свое желание остаться дома.
Снег падал целые сутки, и город начал страдать от того, что почти весь транспорт вышел из строя.
Газеты в ярких красках описывали безвыходное положение нью-йоркской бедноты.
А Герствуд сидел возле теплой батареи в углу и читал.
Он старался даже не думать о поисках работы.
Ужасная метель, остановившая все дела, избавляла его от этой необходимости.
Уютно сидя в качалке, Герствуд грел ноги и читал.
Его благодушие вызывало у Керри тревогу.
Как бы ни был силен буран, она все же далеко не была уверена, что Герствуд правильно поступает, нежась в полном безделье.
Слишком философски он относится к своему положению!
А Герствуд все читал и читал, почти не обращая внимания на Керри, которая хлопотала по дому и почти не разговаривала, чтобы не беспокоить его.
На следующий день все еще валил снег, на третий день тоже, и притом сильно похолодало.
Считаясь с предупреждениями газет, Герствуд сидел дома.
Однако он вызывался теперь кой-чем помочь Керри.
Раз он пошел вместо нее в мясную лавку, в другой раз — в зеленную.
Эти маленькие услуги нисколько не тяготили его.
Они создавали у него ощущение, что он не совсем бесполезен; напротив, шутка ли — ходить по лавкам в такую погоду!
На четвертый день прояснилось, и газеты сообщили, что буран миновал.
И все же Герствуд по-прежнему сидел дома, оправдываясь тем, что улицы непроходимо грязны.