— Я искал, — ответил он.
— Не могу же я заставить людей дать мне работу!
Керри некоторое время пристально глядела на него и, наконец, сказала:
— Что же ты намерен делать?
Ведь ста долларов нам хватит ненадолго.
— Не знаю, — ответил он.
— Я могу только искать. Другого ничего не остается.
От слов Герствуда Керри стало страшно.
Что же теперь делать?
Она часто вспоминала о театре, как о двери, через которую можно проникнуть в столь прельщавшую ее, сверкающую позолотой жизнь, и теперь, как и в свое время в Чикаго, она ухватилась за эту мысль.
Необходимо что-то предпринять, и как можно скорее, если только Герствуд в самое ближайшее время не найдет работы.
Ведь очень может быть, что ей опять придется начать борьбу за кусок хлеба, и на сей раз совсем одной.
Керри раздумывала о том, как же, собственно, попадают на сцену.
Поиски актерской работы в Чикаго убедили ее, что она выбрала тогда неправильный путь.
Наверное, есть люди, которые тебя выслушают, испытают и дадут возможность показать свои способности.
Как-то за завтраком, два дня спустя, Керри упомянула об афишах, извещающих о приезде в Америку Сары Бернар.
Герствуд тоже знал об этом из газет.
— Как люди попадают на сцену, Джордж? — самым невинным тоном спросила Керри.
— Право, не знаю, — ответил он.
— Надо полагать, что для этого существуют специальные театральные агентства.
Керри прихлебывала кофе, не поднимая глаз от чашки.
— И там подыскивают места желающим?
— Да, я так думаю, — ответил он.
Тут Герствуд вдруг обратил внимание на какую-то особую нотку в голосе Керри и тотчас спросил:
— Неужели ты все еще подумываешь о сцене?
— Нет, мне просто любопытно, — ответила она.
Не отдавая себе в том ясного отчета, Герствуд был почему-то против подобной затеи.
Ему не верилось, что Керри, за которой он имел возможность наблюдать в течение трех лет, способна сделать карьеру на сцене.
Слишком уж она простодушна, слишком уступчива по натуре!
В его представлении искусство требовало большей помпезности.
Если Керри попытается попасть на сцену, она, того и гляди, очутится в лапах какого-нибудь мошенника-антрепренера и станет такой же, как «все они».
Герствуд прекрасно знал, что он подразумевает под словами «все они».
Керри недурна собой.
Что ж, она, пожалуй, неплохо устроится. Но что тогда будет с ним?
— На твоем месте я выкинул бы из головы всякую мысль о сцене.
Это гораздо труднее, чем ты себе представляешь.
Керри усмотрела в его словах пренебрежение к своим артистическим способностям.
— Тогда, в Чикаго, ты говорил мне, что я играла очень хорошо, — возразила она.
— Это верно, — согласился с ней Герствуд, заметив, что она собирается спорить. — Но Чикаго — это не Нью-Йорк.
Керри ничего не ответила.
Она была обижена.
— Сцена очень хороша для первоклассных актеров, — продолжал Герствуд. — Но не для мелких сошек. А для того, чтобы пробиться и приобрести известность, нужно много времени.
— Не знаю, не знаю… — задумчиво произнесла Керри, которую этот разговор немного взволновал.
А Герствуду с внезапной ясностью представилось, что из всего этого может выйти.
Теперь, когда его положение стало критическим и близится катастрофа, Керри всеми правдами и неправдами проберется на сцену, а его бросит на произвол судьбы.
У Герствуда было ложное представление о моральных качествах Керри.
И все потому, что он не понимал величия чувств.
Он никогда не знал, что великим человек может быть и благодаря своим чувствам — не только уму.
Что же касается любительского спектакля в масонской ложе, то он был слишком давно, и воспоминание об этом спектакле уже значительно поблекло.
Герствуд слишком долго жил с этой женщиной, чтобы преклоняться перед нею.