— Разве ваша фамилия не Мейсон? — спросил режиссер.
— Нет, сэр, меня зовут Маденда.
— Так вот скажите, что такое делается с вашими ногами?
Неужели вы совсем не умеете танцевать?
— Умею, сэр! — ответила Керри, давно уже овладевшая этим искусством.
— Почему же вы не танцуете?
Почему вы волочите ноги, точно мертвая?
Мне нужны девушки, в которых жизнь бьет ключом.
Лицо Керри пылало.
Губы ее слегка дрожали.
— Слушаю, сэр! — сказала она.
Три часа продолжались беспрестанные окрики раздражительного и неугомонного режиссера.
Керри ушла из театра, утомленная физически, но слишком возбужденная, чтобы обращать на это внимание.
Она хотела поскорее добраться домой, чтобы попрактиковаться в пируэтах, как это было ей ведено.
Впредь она постарается ни в чем не ошибаться.
Герствуда не было дома.
«Очевидно, он отправился искать работу!» — догадалась Керри.
Она лишь слегка закусила и сейчас же стала упражняться, окрыленная надеждами на освобождение от материальных забот.
«И славы звон звучал в ее ушах…»
Герствуд вернулся домой далеко не в том радостном настроении, в каком он покинул квартиру. Керри вынуждена была прервать упражнения и приняться за стряпню.
Это вызвало в ней сильное раздражение.
Разве мало ей работы?
Неужели она будет одновременно играть в театре и заниматься хозяйством?
«Нет, я на это не согласна, — решила она. — Как только я начну играть, ему придется обедать где-нибудь в другом месте!»
Каждый день приносил новые заботы.
Керри убедилась, что быть статисткой далеко не такая радость, как ей казалось. Узнала она также, что ей назначили всего двенадцать долларов в неделю.
Через несколько дней она впервые узрела «сильных мира сего» — артистов и артисток, игравших первые роли.
Сразу бросалось в глаза, что это привилегированные особы, к которым все относились с уважением.
Она же ничто, просто ничто!
А дома Керри ждал Герствуд, который не доставлял ей ничего, кроме огорчений.
Он, по-видимому, и не думал искать работу. Тем не менее он позволял себе расспрашивать Керри о ее успехах в театре.
Судя по тому, с какой настойчивостью он задавал ей одни и те же вопросы, можно было заподозрить, что он и в дальнейшем собирается жить на ее счет.
И теперь, когда у Керри появились собственные средства существования, поведение Герствуда особенно раздражало ее.
Этот человек готов был позариться на ее жалкие двенадцать долларов!
— Ну, как дела, справляешься? — участливо спрашивал он.
— О, вполне, — отвечала Керри.
— Тебе не очень трудно?
— Я думаю, что привыкну.
И Герствуд снова углублялся в газету.
— Я купил по дороге немного масла, — сказал он как-то, словно случайно вспомнив об этом.
— Может быть, ты захочешь испечь печенье?
Спокойствие, с каким этот человек относился к своему положению, изумляло Керри.
Забрезжившая перед нею независимость сделала ее более смелой в своих наблюдениях, и у нее часто возникало желание высказать Герствуду несколько неприятных истин.
И тем не менее она не могла разговаривать с ним так, как говорила в свое время с Друэ.
Что-то в этом человеке всегда внушало ей особое уважение.
Казалось, в нем еще таилась какая-то скрытая сила.
Однажды, приблизительно через неделю после первой репетиции, выплыло то, что Керри давно уже ждала.
Вернувшись домой и положив на стол мясо, Герствуд заметил: — Нам придется экономить.
Ведь ты еще не скоро получишь жалованье?
— Нет, — ответила Керри, возившаяся у плиты.