А потом я тебе все верну.
— О, я охотно помогу тебе! — повторила Керри, упрекая себя в черствости. Ей было совестно, что она заставляет его так унизительно просить, но все-таки желание употребить заработок на свои личные нужды вынудило ее к легкому протесту.
— Почему ты не возьмешься за какую-нибудь работу, Джордж, хотя бы временную? — сказала она.
— Не все ли равно, что делать?
А потом ты, возможно, нашел бы что-нибудь получше.
— Я возьмусь за любую работу, — сказал Герствуд, облегченно вздохнув, но невольно понурив голову от ее упрека.
— Я согласился бы хоть канавы рыть!
Ведь меня здесь никто не знает.
— Ну, до этого дело еще не дошло! — воскликнула Керри, которой сразу стало жаль его.
— Но ведь не может быть, чтобы не было какой-нибудь другой работы!
— Я обязательно что-нибудь найду! — повторил Герствуд, стараясь придать себе решительный вид.
И снова взялся за газету.
39.
Свет и тени. На разных путях
Теперь в Герствуде еще больше окрепла уверенность, что поиски работы нужно начинать когда угодно, только не сегодня, — и это было единственным последствием принятого им решения.
А в душе Керри все эти тридцать дней происходила непрерывная борьба.
Необходимость приобрести себе приличное платье (уж не говоря о желании купить кое-какие украшения) становилась все острее, а между тем было ясно, что, сколько ни работай, она ничего не сможет потратить на себя.
Потребность быть одетой прилично постепенно вытеснила ту жалость, которую она почувствовала к Герствуду, когда он просил поддержать его.
Он не повторял этой просьбы, а желание становилось все настойчивее, и Керри все больше досадовала, что Герствуд ей мешает.
Когда Герствуд дошел до последних десяти долларов, он решил оставить их себе, чтобы не зависеть от Керри в мелких расходах — на трамвай, на бритье и тому подобное. Поэтому, еще имея на руках эту небольшую сумму, он заявил, что у него больше ничего нет.
— У меня в кармане пусто, — сказал он однажды.
— Я сегодня уплатил за уголь, и теперь у меня осталось десять или пятнадцать центов.
— У меня в кошельке есть немного денег.
Герствуд взял их и отправился за банкой томатов.
Керри смутно сознавала, что это было началом нового порядка.
Герствуд взял из кошелька пятнадцать центов — ровно столько, сколько ему было нужно на покупку.
С тех пор так и повелось, что он стал покупать всякого рода мелочи. Как-то утром Керри вдруг вспомнила, что вернется домой лишь к самому обеду.
— У нас вышла вся мука, — обратилась она к Герствуду. — Ты бы сходил в лавку.
Мяса тоже нет.
Может, возьмем печенки и свиной грудинки?
— Ничего не имею против, — отозвался Герствуд.
— Тогда возьми полфунта или даже три четверти фунта того и другого, — распорядилась она.
— Хватит и полфунта, — отозвался Герствуд.
Керри открыла кошелек, достала оттуда полдоллара и положила на стол.
Герствуд сделал вид, будто не замечает денег.
Вскоре он отправился в лавку и купил муку, продававшуюся в кульках по три с половиной фунта, а также печенку и свиную грудинку.
Все эти покупки он положил на кухонный стол вместе со сдачей.
Керри заметила, что счет сходится в точности, и у нее сердце сжалось при мысли, что в конце концов этот человек ничего от нее не требует, кроме еды.
И она подумала, что, быть может, слишком строго судит его.
Пороков у Герствуда не было никаких. Может быть, он еще найдет себе работу.
Но в тот же вечер, когда Керри входила в здание театра, мимо нее прошла одна из артисток кордебалета, нарядно одетая, с букетиком фиалок на груди и, очевидно, в прекрасном расположении духа.
Она ласково улыбнулась Керри, показав красивые, ровные зубы. Керри ответила ей такою же улыбкой, невольно подумав при этом:
«Она может позволить себе хорошо одеваться. И я могла бы быть такой же нарядной, если бы тратила все деньги на себя.
А сейчас у меня нет даже приличного бантика к блузке».
Выставив вперед ногу, Керри задумчиво поглядела на свою обувь.
«Будь что будет, но в субботу я непременно куплю себе туфли!» — решила она.
С ней подружилась одна из самых хорошеньких и милых девушек в труппе, которая почувствовала, что от Керри можно не ждать каверз.
Это была веселая маленькая Манон, не признававшая суровых требований общества в вопросах морали, зато обладавшая отзывчивым сердцем и всегда готовая помочь другому.
Кордебалету почти не разрешалось переговариваться, но все же девушкам иногда удавалось обменяться несколькими фразами.
— Жарко сегодня, правда? — сказала маленькая актриса, обращаясь к Керри. Она была в розовом трико, с золотым шлемом на голове.