«Попрошу завтра», — решил он.
Герствуд закусил в дешевом ресторанчике по соседству, а так как было очень холодно и его томило одиночество, он тотчас же отправился искать указанное ему пристанище.
Трамвайная компания по совету полиции решила не пускать вагонов после наступления сумерек.
Помещение, где очутился Герствуд, очевидно, предназначалось для дежурных ночной смены.
Тут было девять коек, два или три табурета, ящик из-под мыла и маленькая пузатая железная печка, в которой пылал огонь.
Как ни рано пришел Герствуд, кто-то уже опередил его и грел у печки озябшие руки.
Герствуд тоже подошел к печке и протянул руки к огню.
Он пал духом от скудости и убожества всего, что связано с этой его затеей, но крепился, внушая себе, что должен выдержать до конца.
— Холодно, а? — спросил человек, сидевший у огня.
— Изрядно.
Воцарилось продолжительное молчание.
— Неважное, я бы сказал, место для ночлега. Как, по-вашему? — снова заметил человек, сидевший у печки.
— Все же лучше, чем на улице, — ответил Герствуд.
Снова молчание.
— Пожалуй, пора и на боковую! — послышался тот же голос.
Человек встал и направился к одной из коек; вскоре он растянулся на ней, сняв только башмаки, и завернулся в засаленное одеяло, а голову обмотал старым, грязным шерстяным шарфом.
Это зрелище было отвратительно Герствуду, и он отвел глаза и стал смотреть в огонь, стараясь думать о другом.
Вскоре он тоже решил лечь и, выбрав себе койку, стал снимать башмаки.
В это время вошел знакомый ему молодой человек и, увидев Герствуда, по-видимому, захотел поговорить.
— Лучше, чем ничего! — заметил он, озираясь вокруг.
Герствуд решил, что эти слова не относятся непосредственно к нему, а выражают лишь удовлетворение тощего юноши, и потому промолчал.
Юноша же подумал, что Герствуд не в духе, и принялся потихоньку насвистывать.
Но, заметив, что кто-то уже спит, он тотчас прекратил свист и погрузился в молчание.
Герствуд постарался устроиться возможно лучше: он лег не раздеваясь и загнул грязное одеяло так, чтобы оно не касалось его лица. Вскоре, однако, усталость взяла свое, и он задремал.
Одеяло приятно согревало его, и он, отбросив всякую брезгливость, натянул его до подбородка и уснул.
Утром его приятные сновидения нарушил топот: несколько человек двигались по холодной, безрадостной комнате.
А Герствуду снилось, что он в Чикаго, в своей уютной квартирке.
Джессика собиралась куда-то идти, и он, Герствуд, разговаривал с ней.
Он так отчетливо видел эту сцену, что, пробудившись, был ошеломлен представившимся ему контрастом.
Он приподнял голову, и горькая действительность заставила его быстро очнуться.
«Пожалуй, лучше встать», — подумал он.
Воды в помещении не было.
Герствуд обулся и встал, расправляя застывшее тело.
Его костюм был сильно помят, волосы всклокочены.
— А, черт! — пробормотал он, надевая шляпу.
Внизу уже пробуждалась жизнь.
Герствуд нашел водопроводный кран над желобом, из которого, очевидно, поили лошадей. Но полотенца у него не было, а носовой платок был грязен со вчерашнего дня.
Герствуд ограничился тем, что промыл глаза ледяной водой.
Потом отправился разыскивать мастера, который оказался уже на месте.
— Завтракали? — спросил тот.
— Нет, — ответил Герствуд.
— Тогда поторопитесь! Впрочем, у вас есть еще время. Ваш вагон не готов.
Герствуд колебался.
— Не можете ли вы дать мне талон в столовую? — попросил он, делая над собой огромное усилие.
— Получите, — сказал мастер, протягивая талон.
Герствуд позавтракал так же скудно, как обедал накануне, — кусочек жареного мяса и чашка скверного кофе — и затем вернулся в парк.
— Ну вот, — сказал мастер, подзывая его пальцем, — через несколько минут можете выводить вагон!
Герствуд взобрался на переднюю площадку вагона, стоявшего в полутемном депо, и стал ждать сигнала.
Он волновался, но все же испытывал некоторое облегчение: что угодно, лишь бы не оставаться дольше в этом депо.
Шел четвертый день забастовки, и дело начало принимать плохой оборот.