Группа людей, стоявших на углу, не преминула послать вслед вагону несколько сочных ругательств.
Герствуд слегка нахмурился.
Действительность оказывалась значительно хуже, чем он вначале предполагал.
Когда они проехали еще три или четыре квартала, впереди показалась какая-то груда, наваленная прямо на рельсы.
— А! Они уже успели тут поработать, — заметил один из полицейских.
— Пожалуй, у нас с ними будет крупный разговор, — сказал другой.
Герствуд подвел вагон вплотную к баррикаде и остановился.
Не успел он сделать это, как кругом собралась толпа, состоявшая главным образом из бастующих кондукторов, вагоновожатых, их друзей и попросту сочувствующих.
— Сойди с вагона, приятель, — раздался чей-то голос, звучавший более или менее дружелюбно.
— Ведь ты же не станешь отнимать хлеб у голодных?
Герствуд держался за рукоятки мотора и тормоза, не зная, как быть. Он побледнел.
— Выключи мотор! — заорал один из полисменов, высовываясь с площадки вагона. — Назад!
Прочь с дороги!
Не мешайте человеку делать свое дело!
— Послушай, приятель, — сказал тот, который возглавлял бастующих, не обращая ни малейшего внимания на полицейского и разговаривая только с Герствудом, — мы все такие же рабочие, как и ты.
Будь ты настоящим вагоновожатым и с тобой обращались бы, как с нами, тебе тоже, полагаю, было бы обидно, если бы кто-то занял твое место, не так ли?
И ты бы не хотел, чтобы кто-то лишал тебя возможности добиваться своих прав. Верно, друг?
— Прочь с дороги! Прочь с дороги! — грубо крикнул полисмен.
— Пошли прочь отсюда! Он соскочил с площадки и, став перед толпой, стал оттеснять ее от трамвайного полотна.
Второй полисмен в то же мгновение очутился рядом с ним.
— Назад! Назад! — кричали оба.
— Отойдите!
Довольно дурить!
Прочь отсюда, говорят вам!
Казалось, что это гудит и волнуется маленький улей.
— Нечего меня толкать, — возмущенно крикнул один из бастующих.
— Я ничего дурного не делаю!
— Пошел прочь отсюда! — взревел полисмен, размахивая дубинкой.
— Прочь, не то я тебя сейчас по башке!
Прочь, говорю!
— К черту! — крикнул другой бастующий и с силой оттолкнул полисмена, сопровождая все это крепкой бранью.
Трах! Дубинка полисмена опустилась на голову рабочего.
Тот часто-часто замигал, покачнулся, вскинул руки вверх и, зашатавшись, отступил.
В ответ на это чей-то кулак мгновенно обрушился на затылок полицейского.
Взбешенный полисмен ринулся в самую гущу толпы, яростно нанося направо и налево удары дубинкой.
Ему умело помогал его собрат, который при этом поливал разъяренную толпу отборной бранью.
Серьезных повреждений никто не получил, так как бастующие с изумительной ловкостью увертывались от ударов.
И теперь, столпившись на тротуаре, они осыпали полисменов бранью и насмешками.
— А где же кондуктор? — крикнул один из полицейских. Оглянувшись, он увидел, что тот, нервничая, стоит рядом с Герствудом.
Герствуд, не столько испуганный, сколько пораженный, наблюдал за разыгравшейся на его глазах сценой.
— Почему вы не сходите и не убираете камней с пути? — крикнул полицейский.
— Уснули там, что ли?
Собираетесь весь день простоять тут?
Живо слезайте!
Тяжело дыша от волнения, Герствуд соскочил на землю вместе с нервным кондуктором, хотя полисмены звали только последнего.
— Смотрите поторапливайтесь! — сказал полисмен.
Несмотря на холод, полисменам было очень жарко. Вид у них был свирепый.
Герствуд приступил к делу: вместе с кондуктором он убирал с пути булыжник за булыжником, согреваясь работой.
— Ах ты, скэб проклятый! — кричала толпа.
— Трус подлый!