Только одно поддерживало в нем решимость — память об оскорблении, которое нанесла ему Керри.
Не так уж он низко пал, чтобы сносить обиды!
Он еще кое на что способен и может временно выдержать даже такую работу.
Потом дела поправятся.
Он скопит немного денег.
Какой-то мальчишка запустил в него комом мерзлой земли, угодившим ему в плечо и причинившим довольно острую боль. Это особенно обозлило Герствуда.
— Щенок негодный! — пробормотал он.
— Он вас не поранил? — осведомился полисмен.
— Нет, пустяк!
На углу одной из улиц, где вагон на повороте замедлил ход, забастовщик-вагоновожатый крикнул Герствуду с тротуара:
— Будь мужчиной, друг, и сойди с вагона!
Помни, что мы боремся только за кусок хлеба, — это все, чего мы хотим.
У каждого из нас есть семья, которую нужно кормить.
Человек говорил самым мирным тоном и, по-видимому, не имел никаких враждебных намерений.
Герствуд притворился, будто не слышит его.
Глядя прямо перед собой, он снова дал полный ход.
Однако в голосе забастовщика звучали нотки, которые задели его за живое.
Так прошло утро и большая часть дня.
Герствуд сделал три рейса.
Обед, который он съел, был весьма скуден для такой работы, и холод все сильнее пробирал его.
В конце пути он каждый раз слезал с вагона, чтобы хоть сколько-нибудь размяться и согреться, но от боли еле сдерживал стоны.
Какой-то служащий парка из жалости одолжил ему теплую шапку и меховые рукавицы, и Герствуд был бесконечно благодарен ему.
Во время второго послеобеденного рейса Герствуд был вынужден остановить вагон в пути, так как толпа бросила поперек дороги старый телеграфный столб.
— Убрать это с пути! — одновременно закричали оба полисмена, обращаясь к толпе.
— Еще чего! Ого!
Убирайте сами! — неслось в ответ.
Полисмены соскочили с площадки, и Герствуд собрался было последовать за ними.
— Нет, вы лучше оставайтесь на месте! — крикнул ему полисмен.
— Не то кто-нибудь угонит вагон.
Посреди гула возбужденных голосов Герствуд вдруг услышал почти над самым ухом:
— Сойди, приятель! Будь мужчиной!
Нехорошо бороться против бедняков.
Предоставь это богачам!
Герствуд тотчас же узнал забастовщика, окликнувшего его на перекрестке, и опять сделал вид, будто ничего не слышит.
— Сойди, дружище, — доброжелательным тоном повторил тот.
— Нехорошо идти против всех.
И лучше бы тебе совсем в это дело не вмешиваться!
Вагоновожатый, очевидно, отличался философским складом ума, его голос звучал убедительно.
Откуда-то на помощь первым двум появился третий полисмен и побежал к телефону вызывать подкрепление.
Герствуд озирался вокруг, исполненный решимости, но вместе с тем и страха.
Кто-то схватил его за рукав и попытался силой стащить с площадки вагона.
— Сходи отсюда! — услышал Герствуд и в то же мгновение чуть не полетел кувырком через решетку.
— Пусти! — в бешенстве крикнул он.
— Я тебе покажу, скэб проклятый! — ответил какой-то молодой ирландец, вскакивая на площадку.
Он нацелился кулаком Герствуду в челюсть, но тот наклонился, и удар пришелся в плечо.
— Пошел вон! — крикнул полисмен, спеша на помощь Герствуду и уснащая свою речь бранью.
Герствуд уже успел прийти в себя, но был бледен и дрожал всем телом.
Дело принимало серьезный оборот.
Люди смотрели на него полными ненависти глазами и издевались над ним.
Какая-то девчонка строила ему гримасы.