Керри была в восторге.
И все же заправилы театра ничего этого как будто не видели, ибо обращали внимания на Керри не больше, чем раньше.
Роль у нее была очень маленькая.
В качестве безмолвной жены квакера Керри должна была просто присутствовать в нескольких сценах.
Автор комедии знал, что хорошая актриса может многое сделать с такой ролью, но, увидев, что ее предоставили какой-то начинающей, заявил, что с таким же успехом мог бы совсем вычеркнуть эту роль.
— Бросьте ворчать, старина! — сказал ему режиссер.
— Если в первую неделю из этого ничего не выйдет, мы выкинем роль — и делу конец!
Керри понятия не имела об их тайных намерениях.
Она угрюмо изучала свою немую роль, чувствуя, что ее снова оттесняют на самые задворки.
На генеральной репетиции вид у нее был самый несчастный.
— А знаете, не так уж плохо! — заметил автор пьесы, когда режиссер обратил его внимание на то, какое забавное впечатление производит угрюмость Керри.
— Велите ей хмуриться еще больше, пока Спаркс пляшет.
Керри сама не сознавала, что между бровей у нее залегла морщинка, а губы капризно надулись.
— Нахмурьтесь немного, мисс Маденда! — сказал режиссер, приближаясь к ней.
Керри приняла это за упрек и весело улыбнулась.
— Нет, нахмурьте брови, — повторил режиссер.
— Нахмурьте, как вы это делали только что!
Керри смотрела на него в немом изумлении.
— Я говорю вполне серьезно, — заверил ее режиссер.
— Хмурьтесь! Постарайтесь придать себе самый сердитый вид, пока Спаркс танцует.
Я хочу посмотреть, какое это произведет впечатление!
Это не составляло никакой трудности.
Керри насупила брови насколько могла.
И вышло до того смешно, что даже режиссер развеселился.
— Очень хорошо!
Если она все время будет держать себя так, зрителям это понравится.
И, приблизившись к Керри, он добавил:
— Старайтесь хмуриться в продолжение всей сцены.
Делайте свирепое лицо.
Пусть зрителям кажется, что вы взбешены.
Ваша роль тогда получится очень смешной.
В вечер премьеры Керри казалось, что в ее роли нет ровно ничего интересного.
Веселая, обливавшаяся потом публика во время первого действия, по-видимому, даже не заметила ее.
Керри хмурилась, хмурилась, но это было ни к чему.
Все взоры были устремлены на других актеров.
Во втором действии, когда зрителям несколько приелся скучный диалог, они стали обводить глазами сцену и заметили Керри.
Она неподвижно стояла в своем сером платье, и ее миловидное личико свирепо хмурилось.
Сперва все думали, что это естественное раздражение, временно овладевшее артисткой и вовсе не предназначенное смешить публику.
Но так как Керри продолжала хмуриться, переводя взгляд с одного действующего лица на другое, публика стала улыбаться.
Степенные джентльмены в передних рядах решили про себя, что эта девочка — весьма лакомый кусочек.
Они с удовольствием разгладили бы поцелуями ее нахмуренные брови.
Сердца их устремились к ней.
Она была уморительна.
Наконец первый комик, распевавший на середине сцены, услышал смешки в такие минуты, когда смеха, казалось бы, вовсе не следовало ожидать.
Еще смешок и еще… Когда он кончил, вместо громких аплодисментов послышались весьма сдержанные хлопки.
Что это значит?
Комик догадывался, что происходит что-то неладное.
И вдруг, уходя со сцены, он заметил Керри.
Она стояла на подмостках одна и продолжала хмуриться, а публика хохотала.
«Черт возьми! Я этого не потерплю!» — решил комик.