— Олсен, — обратился к нему управляющий отелем, — не нашлось бы там на кухне какой-нибудь работы для этого человека?
Мне хотелось бы помочь ему.
— Право, не знаю, сэр, — ответил Олсен.
— У нас весь штат заполнен.
Но, если вам угодно, я постараюсь что-нибудь найти.
— Хорошо, Олсен.
Отведите его на кухню и скажите, чтобы Уилсон прежде всего накормил его.
— Слушаю, сэр! — сказал Олсен.
Герствуд последовал за ним.
Как только они вышли из конторы, манеры Олсена сразу изменились.
— Черт его знает, что мы с ним будем делать! — проворчал он.
Герствуд ничего не сказал.
К таким мелким служащим он продолжал относиться с полным пренебрежением.
— Дайте этому человеку поесть, — сказал Олсен повару, когда они очутились на кухне.
Повар оглядел Герствуда с головы до ног и, очевидно, прочел в его глазах что-то, говорившее о лучших временах.
— Присядьте вот сюда, — вежливо предложил он.
Так Герствуд обосновался в отеле «Бродвей-Сентрал». Впрочем, не надолго.
Ни по своему физическому, ни по своему душевному состоянию он не подходил для черной работы.
Герствуд должен был помогать истопнику. Кроме того, он делал все, что приходилось: колол дрова, перетаскивал тяжести.
Швейцары и повара, истопники и клерки — все были начальством для него.
К тому же его внешность не слишком располагала к себе. Он был молчалив и угрюм, и ему подсовывали самую неприятную работу.
С упрямством и равнодушием отчаяния Герствуд, однако, все сносил. Он спал на чердаке отеля, ел, что ему давали, и старался сберечь те несколько долларов, которые он получал в конце каждой недели.
Но состояние его здоровья было таково, что его сил не могло хватить надолго.
Однажды в феврале его послали с каким-то поручением в контору крупной угольной компании.
Улицы были покрыты густым слоем талого снега.
Герствуд промочил ноги и вернулся, чувствуя усталость и недомогание во всем теле.
На следующий день он был в крайне угнетенном состоянии и старался по возможности не двигаться, что, естественно, вызывало раздражение у тех, кто любит, чтобы другие были расторопны.
После обеда потребовалось перетащить несколько ящиков, чтобы освободить место для новых припасов.
Герствуду попался огромный ящик, который он никак не мог сдвинуть с места.
— Ну что там еще? — крикнул швейцар.
— Не можете справиться, что ли?
Герствуд напрягал все силы, но в конце концов вынужден был бросить свои старания.
— Нет, не могу, — слабо выговорил он.
Швейцар пристально посмотрел на него и вдруг заметил, что Герствуд смертельно бледен.
— Да не больны ли вы? — спросил он.
— Кажется, болен, — ответил Герствуд.
— Тогда вы лучше присядьте.
Герствуд присел, но вскоре ему стало еще хуже.
Он с трудом дотащился до своей койки на чердаке и пролежал там весь остаток дня.
— Этот Уилер болен, — доложил один из официантов дежурному ночному клерку.
— А что с ним такое?
— Право, не знаю.
У него сильный жар, — добавил он.
Состоявший при отеле врач осмотрел Герствуда и сразу заявил:
— Скорее отправьте его в больницу.
У него воспаление легких.
Через три недели опасность миновала, но только к началу мая силы Герствуда восстановились настолько, что его можно было выпустить.
Тогда его выписали из больницы.
Когда он снова вышел на весеннее солнышко, вид у него был самый жалкий. Куда делись былая бодрость и живость бывшего управляющего баром!
От прежней его представительности не осталось и следа — бледное, исхудалое лицо, синевато-белые руки, опущенные плечи.