Стремясь убедить Керри в правильности приводимых им доводов, Эмс вкладывал всю душу в свои слова, и речь его временами возвышалась до пафоса.
Что-то в Керри вызывало в нем симпатию.
Ему хотелось расшевелить ее.
— Я знаю, что вы правы, — рассеянно сказала Керри, чувствуя себя немного виноватой.
— На вашем месте я переменил бы жанр, — продолжал Эмс.
Его слова были подобны камню, упавшему в тихую воду.
Керри, покачиваясь в качалке, размышляла над ними несколько дней.
— Едва ли я долго пробуду в оперетте, — как-то сказала она Лоле.
— Почему? — удивилась та.
— Я думаю, что могла бы добиться успеха и в серьезной драме.
— Что это пришло тебе в голову?
— Не знаю, — ответила Керри.
— Я уже давно подумываю об этом.
Однако она ничего не предпринимала и только по-прежнему продолжала грустить.
Долгий путь прошла Керри, пока достигла лучшей — как могло казаться — жизни, и ее окружил комфорт. Но она томилась от бездеятельности и тоски.
47.
Путь побежденных. Эолова арфа
В городе в то время существовало множество благотворительных учреждений, занимавшихся примерно тем, что и капитан, и Герствуду приходилось пользоваться их жалкой помощью.
На дверях миссии Сестер милосердия — в кирпичном жилом доме на Пятнадцатой улице — висел простой деревянный ящик пожертвований. Надпись на этом ящике гласила, что всякий, кто обратится в миссию с просьбой о помощи, может получить в полдень бесплатный обед.
Это в высшей степени скромное объявление на самом деле означало широкую благотворительную деятельность.
В Нью-Йорке такое количество миссий и прочих благотворительных обществ, что люди, живущие в довольстве, обычно проходят мимо подобных объявлений, не замечая их.
Стоя в утренние часы на углу Шестой авеню и Пятнадцатой улицы и не зная о деятельности миссии, можно было не обратить внимания на то, как от густой толпы, снующей на этом оживленном перекрестке, каждые несколько секунд отделяется какой-нибудь потрепанный всеми ветрами, тяжело волочащий ноги представитель человеческой породы, с испитым лицом и в ветхой одежде.
Чем холоднее день, тем раньше можно наблюдать эту картину.
Ввиду недостатка места в миссии накормить одновременно можно было лишь двадцать пять или тридцать человек, остальные же вытягивались в длинный ряд снаружи и входили по очереди.
Это зрелище, повторявшееся изо дня в день и из года в год, стало для жителей Нью-Йорка настолько привычным, что не возбуждало ни малейшего интереса.
Бедняки ждали терпеливо даже в самую холодную погоду, — ждали несколько часов, чтобы их впустили.
Здесь не задавали никаких вопросов и не оказывали никаких услуг.
Пришедшие ели и уходили. Многие из них появлялись здесь каждый день в течение всей зимы.
В дверях стояла рослая матрона, следившая за очередью и отсчитывавшая тех, кого можно было пропустить.
Люди продвигались вперед в строгом порядке.
Никто не торопился и не суетился.
Это было похоже на шествие немых.
Людей, ожидающих обеда, можно было застать здесь в самую лютую стужу.
Под порывами ледяного ветра горемыки хлопали в ладоши и приплясывали, их лица имели такой вид, точно их жестоко пощипал мороз.
Присмотревшись к этим людям при ярком свете дня, можно было заметить, до чего они все похожи друг на друга.
Они принадлежали к тем бездомным, которые коротают дни на садовых скамейках, а летом и ночуют там же.
Они бывали в ночлежках на Бауэри и бродили по тем неказистым улицам восточной части города, где лохмотья и изможденное лицо никого не удивляют.
Скверная еда, не вовремя и с жадностью поглощаемая, разрыхлила их кости и мышцы.
Все они были бледны, дряблы, с ввалившимися, лихорадочно блестевшими глазами, впалой грудью и болезненно-красными губами.
Их волосы были взъерошены, уши побелели, стоптанные башмаки потрескались.
Это были люди, беспомощно плывшие по течению, и каждая людская волна выбрасывала все новых, подобно тому, как буря выбрасывает на берег мелкие щепки.
Уже почти четверть века в другой части города пекарь Флейшман давал булку каждому, кто приходил за ней в полночь к задней двери его магазина на углу Бродвея и Десятой улицы.
Каждую ночь в течение двадцати лет человек около трехсот выстраивались в очередь: в определенный час дверь открывалась, голодные, проходя мимо, брали из огромной корзины булку и скрывались во мраке ночи.
Состав и число этих людей почти не менялись.
Лица многих из них уже запомнились тем, кто из года в год наблюдал за этой процессией.
Тут было двое таких, которые за пятнадцать лет не пропустили ни одной ночи, и около сорока более или менее постоянных посетителей.
Во время кризиса и необычайных трудностей в очереди редко собиралось более трехсот человек.
Во время процветания, когда о безработных почти и не слыхали, у булочной выстраивалось такое же количество народу.
Зимою и летом, в бурю и в хорошую погоду приблизительно те же триста человек назначали друг другу печальные свидания у хлебной корзины Флейшмана.
Герствуд стал частым гостем в этих очередях.