Однажды выдался особенно холодный день, и он долго и безрезультатно просил милостыню на улицах, а под конец отправился в приют Сестер милосердия.
Уже в одиннадцать часов туда приплелось несколько подобных ему бедняков. Ветер трепал их ветхую одежду.
Придя пораньше, чтобы попасть в столовую первыми, они ждали, прислонившись к железным перилам перед зданием арсенала Девятого полка, выходящим на Пятнадцатую улицу.
До открытия оставался еще целый час, и голодные держались на некотором расстоянии от входа. Но так как прибывали все новые, те, кто пришел раньше, желая закрепить за собой право первенства, начали придвигаться ближе к двери.
К этому сборищу Герствуд присоединился со стороны Седьмой авеню и стал возле самых дверей.
Те, кто явился до него, подошли ближе и своим поведением, не произнося ни слова, дали ему понять, что они первые.
Получив отпор, Герствуд угрюмо оглядел очередь и пошел занимать место в самом хвосте.
Когда порядок был восстановлен, чувство враждебности рассеялось.
— Должно быть, двенадцать уже скоро? — спросил один.
— Наверное, — ответил другой.
— Я жду тут больше часу.
— Черт возьми, холодно!
Они жадно смотрели на дверь, в которую все должны были скоро войти.
Вот подъехал бакалейщик и внес в дом корзины со съестными припасами.
Это вызвало несколько ленивых замечаний насчет цен на продукты.
— Мясо-то дорожает! — заметил кто-то.
— А случись война — что было бы?
Очередь все росла.
Набралось уже больше пятидесяти человек, и стоявшие впереди явно были довольны, что им не придется ждать так долго, как другим.
Они оборачивались, пытаясь разглядеть конец очереди.
— Неважно, какой ты по счету, лишь бы попасть в число двадцати пяти, — пояснил Герствуду один из этих счастливцев.
— Все входят вместе.
— Гм! — пробормотал Герствуд, которого так безжалостно прогнали в конец очереди.
— Единый земельный налог, вот что нужно, — сказал другой.
— Без этого порядку не будет.
Большинство бедняков стояли молча. Исхудалые, оборванные, они переступали с ноги на ногу, посматривали на дверь и хлопали руками, чтобы немного согреться.
Наконец дверь отворилась, и показалась рослая, полная сестра.
Она следила за порядком.
Очередь поползла вперед, люди входили один за другим, пока не набралось двадцати пяти человек.
Тогда сестра протянула мощную руку, и очередь остановилась. Шесть человек оставалось на ступеньках, и среди них — бывший управляющий баром.
В ожидании обеда одни разговаривали, другие жаловались на свою горькую судьбу, а некоторые, как Герствуд, угрюмо молчали.
Наконец впустили и его. Он поел, но ушел обозленный тем, что кусок хлеба доставался таким мучительным путем.
Недели две спустя он стоял в полуночной очереди у магазина Флейшмана и терпеливо ждал выдачи хлеба.
Это был неудачный для Герствуда день, но теперь он относился к своему положению философски.
Когда ему не удавалось добыть чего-нибудь на ужин и его мучил голод, он мог прийти сюда.
За несколько минут до двенадцати из магазина вынесли огромную корзину с хлебом, и в полночь, минута в минуту, полный, круглый булочник стал у дверей и крикнул:
— Подходи!
Очередь тотчас двинулась вперед. Каждый брал булку и уходил.
На этот раз Герствуд съел свой хлеб еще на ходу, пока, еле волоча ноги, брел по темным улицам к месту своего ночлега.
Когда наступил январь, Герствуд уже решил было, что все его ставки биты.
Раньше жизнь была чем-то драгоценным, но постоянная нужда и упадок сил сделали в его глазах земные блага тусклыми и малозначащими.
Несколько раз, когда судьба трепала его особенно жестоко, он уже подумывал, что пора положить всему конец. Но лишь только прояснялась погода или случалось раздобыть десять, а то и двадцать пять центов, настроение Герствуда менялось. Тогда он говорил себе, что еще поживет.
Каждый день Герствуд поднимал брошенную кем-нибудь газету и просматривал ее, надеясь узнать что-нибудь о Керри. Но прошли лето и осень, а он все еще не нашел ее следов.
Потом он стал замечать, что у него побаливают глаза. Боль быстро усиливалась, и он уже не пытался читать в полутемных комнатах ночлежки.
Плохое питание расшатало весь его организм: оставалось только одно — спать, когда была возможность найти пристанище.
Из-за жалких отрепьев и ужасной худобы Герствуда уже принимали за профессионального бродягу и нищего.
Полиция преследовала его, владельцы баров и ночлежек гнали прочь, а пешеходы отмахивались от него, как от назойливой мухи.
Получить милостыню становилось все труднее и труднее.
Наконец Герствуд пришел к убеждению, что игра проиграна.
Эта мысль завладела им после того, как прохожие один за другим отказывались ему подать — все от него отшатывались.