— Не поможете ли вы мне, сэр? — сделал он последнюю попытку.
— Я умираю с голоду.
— А ну тебя! Пошел прочь! — ответил прохожий.
— Стану я помогать всякому отребью!
Герствуд засунул в карманы покрасневшие от холода руки.
Слезы выступили у него на глазах.
«Это верно, — сказал он себе.
— Я теперь отребье!
Когда-то я чего-то стоил.
Тогда у меня были деньги.
Что ж, пора это кончать!» И с мыслью о смерти он направился к Бауэри.
«Сколько людей лишали себя жизни, — думал он. — Стоит лишь открыть газ — и все кончено. Что мешает и мне так поступить?»
Ему вспомнился ночлежный дом, где за пятнадцать центов сдавались отдельные комнатки-клетушки с газовыми рожками. Казалось, они самой судьбой предназначены были для той цели, которую он поставил перед собой.
Но вдруг Герствуд вспомнил, что у него нет пятнадцати центов.
По дороге ему попался упитанный, чисто выбритый джентльмен, который только что вышел из парикмахерской.
— Сэр, будьте так добры, подайте мне что-нибудь, — обратился к нему Герствуд.
Джентльмен оглядел его с головы до ног и стал рыться в кармане в поисках монетки в десять центов.
Но там оказались только монеты по пятнадцать центов.
— Возьми, — сказал он, чтобы отделаться от попрошайки, — и проваливай!
Герствуд задумчиво продолжал свой путь.
Вид большой блестящей монеты доставил ему удовольствие.
Он вспомнил, что с утра ничего не ел, а ночлег можно было найти и за десять центов.
Мысль о смерти временно отступила на задний план.
Лишь в те дни, когда он не встречал ничего, кроме оскорблений, смерть казалась ему заманчивой.
Однажды в середине зимы ударили лютые морозы.
Первый день был серый и холодный, на второй повалил снег.
Герствуду не везло: ему удалось раздобыть только десять центов, которые он истратил на еду.
Вечером он очутился на бульваре у Шестьдесят седьмой улицы и оттуда повернул в сторону Бауэри.
Днем какая-то непонятная жажда скитаний гнала Герствуда все вперед, и он так устал, что теперь едва волочил ноги, шаркая мокрыми подошвами.
Он поднял воротник старого пиджака, на голове у него был какой-то потрескавшийся котелок, нахлобученный так низко, что оттопыривались красные уши, а руки он засунул глубоко в карманы.
«Надо сходить на Бродвей!» — почему-то решил он.
Близ Сорок второй улицы уже ярко пылали электрические рекламы.
Толпы людей спешили в рестораны.
Сквозь ярко освещенные окна роскошных кафе видны были веселые компании.
Повсюду мчались экипажи и переполненные вагоны трамвая.
Лучше бы ему, усталому и голодному, не приходить сюда.
Слишком уж разителен был контраст.
Даже в его затуманенной памяти встали видения лучших дней.
«К чему тянуть еще? — пронеслось у него в голове.
— Я человек конченый.
Довольно!»
Люди оборачивались и дивились его необычайно жалкому и грязному виду.
Полисмены провожали его взглядами, следя за тем, чтобы он не приставал к прохожим.
Случайно и бессознательно он остановился у окна большого ресторана с ярко светящейся вывеской. За зеркальным стеклом виднелись пальмы, белоснежные скатерти, сверкающие серебро и хрусталь. И за столиками — веселая толпа.
Как ни ослабел рассудок Герствуда, голод все же сильно давал себя знать.
Бедняга застыл на месте; бахрома его рваных брюк впитывала в себя грязь с панели.
— Ешьте! — пробормотал он.
— Правильно: ешьте!
Другим не нужно!
Затем его голос упал до шепота, и он пробормотал, уже забыв то, о чем только что думал: