— Здорово холодно!
Дьявольски холодно!
На углу Бродвея и Тридцать девятой улицы пылали выведенные электрическими лампочками слова:
«Керри Маденда».
Под этой рекламой искрился занесенный снегом тротуар.
Яркий свет привлек внимание Герствуда.
Он поднял глаза и в огромной золоченой раме увидел афишу, где Керри была изображена во весь рост.
Герствуд с минуту поглядел на афишу, шмыгая носом и передергивая плечом, как будто оно у него чесалось.
Он был так измучен, что плохо соображал. — Это ты! — произнес он наконец, обращаясь к изображению. — Я был недостаточно хорош для тебя, а? Он стоял, пытаясь думать связно, но это было уже почти невозможно для него. — У нее денег сколько угодно, — продолжал он. — Пусть она и мне даст немного! Он направился к боковому входу, но тотчас забыл, что собирался сделать, и остановился, глубоко засунув руки в карманы. Вдруг он вспомнил. Вход для артистов! Вот что ему нужно!
Он подошел к двери и открыл ее.
— Тебе чего? — окликнул его швейцар.
Герствуд не двигался с места; тогда швейцар стал его выталкивать.
— Пошел вон отсюда!
— Я хочу видеть мисс Маденда, — сказал Герствуд.
— Вот как? — насмешливо протянул швейцар, потешаясь над ним.
— Убирайся-ка отсюда поскорей! Он снова подтолкнул Герствуда к выходу, а у того не было сил, чтобы сопротивляться.
— Я хочу видеть мисс Маденда, — пытался он объяснить, пока его выталкивали.
— Я ничего… Я…
Швейцар толкнул его в последний раз и захлопнул дверь.
Герствуд поскользнулся и упал в снег.
Он больно ударился, и в нем проснулось смутное ощущение стыда.
Он заплакал.
— Собака! — бессильно бранился он, стряхивая снег с продранного рукава. — Грубиян проклятый… Я… у меня когда-то такие, как ты, служили…
Внезапно в нем вспыхнула бешеная злоба против Керри — вспыхнула и тотчас погасла в хаосе сбивчивых мыслей.
— Она должна дать мне денег, чтобы я мог поесть! — произнес он.
— Она обязана это сделать.
С безнадежным видом поплелся он по Бродвею, плаксиво прося по дороге милостыню и каждый раз забывая, о чем он только что думал.
Несколько дней спустя, в студеный зимний вечер в ослабевшем мозгу Герствуда определилось твердое решение.
Уже с четырех часов над городом стала сгущаться мрачная мгла ночи.
Падал густой снег — колючий, хлещущий, подгоняемый быстрым ветром.
Улицы на шесть дюймов покрылись холодным, мягким ковром, который вскоре конские копыта и ноги пешеходов взбили в рыхлую бурую массу.
На Бродвее шагали люди в теплых пальто и под зонтами.
На Бауэри люди плелись с поднятыми воротниками, в шляпах, надвинутых на уши.
По первой из этих артерий города дельцы и приезжие спешили в уютные отели.
По второй — озябшие толпы двигались мимо грязных лавок, в глубине которых уже горели тусклые лампы.
На трамвайных вагонах рано зажглись фонари, а обычные лязг и грохот колес ослаблялись приставшим к ним снегом.
Весь город закутался в толстую белую мантию.
А Керри сидела в это время в своих уютных комнатах в отеле «Уолдорф» и читала «Отец Горио». Это произведение Бальзака рекомендовал ей Эмс.
Роман был написан так сильно и рекомендация Эмса так много значила для нее, что Керри с огромным интересом поглощала страницу за страницей.
Впервые она начала понимать, какой вздор она читала до сих пор.
Устав от чтения, она зевнула, подошла к окну и стала наблюдать за нескончаемым потоком экипажей на Пятой авеню.
— Какая скверная погода! — обратилась она к Лоле.
— Ужасная! — ответила маленькая Лола.
— Надеюсь, что снегу навалит достаточно, тогда можно будет хоть на санях покататься.
— Ох, Лола! — воскликнула Керри, в памяти которой еще свежи были страдания отца Горио.
— Ты только о пустяках и думаешь!
А тебе не жалко тех, у кого нет ночлега в такую ночь?
— Конечно, жаль, — ответила Лола. — Но что я могу сделать?
У меня и у самой ничего нет.
Керри улыбнулась.